Василий Шукшин в интернете
Shukshin.ru / Произведения В. М. Шукшина / Собрание сочинений в пяти томах. — 1992 / Том пятый / Комментарии
Комментарии // Шукшин  В. М. Собрание сочинений в пяти томах. — Б.: «Венда», 1992. — Переиздание — Е.: ИПП «Уральский рабочий».
Т. 5. Рассказы, публицистика — С. 433—487.
Романы
Повести
Киноповести
Рассказы
Публицистика
* О работе с текстом

Все тексты, представленные на сайте, по возможности отражают особенности оригинальных изданий и документов. Это касается структуры (глав, частей, рубрик, подрубрик и т.д.) и графического оформления (шрифтов, интервалов, линеек и т.п.). Каждый текст снабжён библиографической информацией.

Как правильно ссылаться

Вы можете ссылаться как на электронный текст сайта, так и на непосредственно печатный источник в соответствии с библиографическим описанием цитируемого текста (такое описание всегда присутствует в левой колонке электронной версии текста). Можно считать публикацию на сайте репринтом — т.е. указывать выходные данные текста вместе со ссылкой на электронную публикацию (после ссылки на веб-страницу лучше всего указывать и дату).

Работа с электронным текстом

Во представленных электронных текстах сохранена нумерация страниц исходных документов. К любой странице можно быстро перейти, если в адресной строке браузера после ссылки дописать:
<ссылка>#p-<номер страницы>

Пример:
shukshin.ru/work/ss92/vol1/zalygin.html#p-6

Сложная структура текстов (например романа в частях и главах) обычно воспроизводится в левой колонке в виде ссылок. Используйте их для быстрого перемещения по электронному тексту.

Комментарии*

В настоящем собрании сочинений все произведения публикуются по рукописям с учетом последней прижизненной правки автора. В случае утери рукописей — по последним прижизненным публикациям, если они исправны.

Романы

Любавины, кн. 1 (т. 1, стр. 13), кн. 2 (т. 1, стр. 305)

Замысел романа (первоначальное его название «Баклань») относится ко второй половине 50-х годов: в эту пору В. М. Шукшин, студент ВГИКа, приезжая на каникулы в родное алтайское село Сростки, подолгу беседует со старожилами о временах гражданской войны и коллективизации.

В основу романа положены семейные предания. Вопрос о прототипах ждет отдельного исследования: Байкаловы, Колокольниковы, Малюгины, Поповы — фамилии реальных, живущих в Сростках семейств. Очевидна связь образа Марии Поповой с матерью писателя Марией Сергеевной Шукшиной (урожденной Поповой). Менее очевидна, но не менее реальна связь романа с воспоминаниями В. М. Шукшина об отце. В рабочих тетрадях писателя сохранился набросок, озаглавленный «Отец» и посвященный Макару Леонтьевичу Шукшину. Вот он:

«Отец.

Отца плохо помню. Помню — точно это было во сне — бежал за жнейкой по пыльной улице и просил его:

 — Тять, прокати! Тять!

Еще помню: он лежал на кровати — прилег, а я разбежался от лавки и прыгнул ему на грудь. А он сказал:

 — О, как ты умеешь!

Рассказывают, это был огромный мужик, спокойный, красивый… Насчет красоты — трудно сказать. У нас красивыми называют здоровых, круглолицых — „ряшка — во!“. Наверно, он был действительно очень здоровый: его почему-то называли двухсердечным. Фотографии его ни


433

*    Общая подготовка комментариев осуществлена Л. Н. Федосеевой-Шукшиной


одной не осталось — не фотографировали. Он был какой-то странный человек. Я пытаюсь по рассказам восстановить его характер и не могу — очень противоречивый характер. А может, не было еще никакого характера — он был совсем молодой, когда его „взяли“ — двадцать два года.

Мать моя вышла за него „убегом“. Собрала в узелок рубашонки, какие были, платьишки — и айда! Ночью увез, на санях. А потом — ничего: сыграли свадьбу, все честь по чести. Просто мамины родители хотели немного покуражиться — не отдавали девку.

А потом жили неважно.

Отец был на редкость неразговорчивый. Он мог молчать целыми днями. И неласковый был, не ласкал жену. Другие ласкали, а он нет. Мама плакала. Я, когда подрос и начитался книг, один раз хотел доказать ей, что не в этом же дело — не в ласках. Она рассердилась:

 — Такой же, наверное, будешь… Не из породы, а в породушку.

Почему-то отец не любил попа.

Когда поженился, срубил себе избу. Избу надо крестить. Отец на дыбы — не хочет, мать в слезы. На отца напирает родня с обеих сторон: надо крестить. Отец махнул рукой: делайте, что хотите, хоть целуйтесь со своим длинногривым мерином.

Воскресенье. Мать готовится к крестинам, отец во дворе. Скоро должен прийти поп. Мать радуется, что все будет, как у добрых людей. А отец в это время, пока она хлопотала и радовалась, потихоньку разворотил крыльцо, прясло, навалил у двери кучу досок и сидит тюкает топором какой-то кругляш. Он раздумал крестить избу.

Пришел поп со своей свитой: в избу не пройти.

 — Чего тут крестить, я ее еще не доделал, — сказал отец.

Мать неделю не разговаривала с ним. Он не страдал от того.

А меня крестили втайне от отца. Он уехал на пашню, а меня быстренько собрали мать с бабкой и оттащили в церковь.

Работать отец умел и любил. По-моему, он только этим и жил — работой. Уезжал на пашню и жил там неделями безвыездно. А когда к нему приезжала мама, он был недоволен.

 — Макар, вон баба твоя едет, — говорили ему.

 — Ну и что теперь?


434

— Я ехала к нему, как к доброму, — рассказывала мама. — Все едут и я еду — жена ведь, не кто-нибудь. А он увидит меня, возьмет топор и пойдет в согру дрова рубить. Разве не обидно? Дура была молодая: надо было уйти от него.

И всегда она мне так рассказывала об отце. А я почему-то любил его.

А когда взяли отца (1933 год. — Л. А.), она сама же плакала. Все ждала: отпустят. Не отпустили. Перегнали в Барнаул. Тогда мать и еще одна молодая баба поехали в Барнаул. Ехали в каких-то товарных вагонах, двое суток ехали. (Сейчас за шесть часов доезжают.) Доехали. Пошли в тюрьму. Передачу приняли.

— Мне ее надо было сразу уж всю отдать, а я на два раза разделила, думаю: пусть знает, что я еще здесь, все, может, легче будет, — рассказывает мать. — А пришла на другой день — не берут. Нет, говорят, такого.

Потом они пошли к какому-то главному начальнику. Сидит, говорит, такой седой, усталый, вроде добрый. Посмотрел в книгу и спрашивает:

 — Дети есть?

 — Есть, двое.

 — Не жди его, устраивай как-нибудь свою жизнь. У него высшая мера наказания.

Соврал зачем-то. Отца реабилитировали в 1956 году, посмертно, но в бумажке было сказано, что он умер в 1942 году.

В чем обвинили отца, я так и не знаю. Одни говорят: вредительство в колхозе, другие — что будто он подговаривал мужиков поднять восстание против Советской власти.

Как бы там ни было, не стало у нас отца».

(Архив В. М. Шукшина)

Этот набросок существенен для творческой истории «Любавиных». По свидетельству близко знавших Шукшина людей, характер отца сложным образом ассоциировался у него также и с характером Степана Разина. Что же до «Любавиных», то черты Макара Леонтьевича Шукшина можно распознать у некоторых главных героев романа. Написанный в 1959 году набросок «Отец» является, по-видимому, первым подступом В. М. Шукшина к тексту романа «Любавины».

Роман, вернее, первая книга его, написан в 1959 — 1961 годах преимущественно в общежитии ВГИКа («четыре гав-


435

рика в одной клетке», М. И. Ромм — один из первых читателей). Думая, куда предложить текст, В. М. Шукшин колебался между двумя журналами, которые печатали в ту пору его рассказы: между «Октябрем» и «Новым миром». 16 ноября 1962 года главный редактор «Октября» Всеволод Кочетов в «Комсомольской правде» назвал Шукшина постоянным автором журнала и добавил: «Мы знаем, что он готовит и крупное произведение».

«Крупное произведение» (роман «Любавины») в это время (ноябрь 1962 г.) уже лежало в редакции «Нового мира», о чем свидетельствует сохранившееся в архиве В. М. Шукшина письмо, авторство которого указать затруднительно, но это письмо явно написано человеком, осведомленным в том, как проходит рассмотрение рукописи «Любавиных» в «Новом мире». «27 ноября 1962 года. Дорогой Вася! Я тоже очень рад, что ты „прошел“ в „Новом мире“. Ася (очевидно, А. А. Берзер) мне сказала, что ты написал серьезную и талантливую вещь. А она редко кому такое говорит. И. Герасимов (член редколлегии журнала С. Н. Герасимов) вроде одобрил. Но есть, конечно, и „но“. Первое — это размер. Для журнала 20 листов, да еще не на современную, а 40-летней давности тему — это тяжеловато… Посему, насколько я понял, тебе предложено сделать сокращенный, журнальный вариант. Кроме того, Герасимов и Ася сватают тебя в издательство „Советский писатель“. У них есть там с кем разговаривать. И у меня тоже. Так что все в порядке…»

Однако судьба рукописи сложилась не так благополучно, как предполагалось в этом письме: «Новый мир» в конечном счете «Любавиных» отверг. Через работников журнала роман попал в издательство «Советский писатель». В течение 1963 года шло рецензирование. Рецензенты: Георгий Радов, Евгений Белянкин, Николай Задорнов и Ефим Пермитин — были достаточно жестки к автору; однако замечания Е. Н. Пермитина, вполне конкретные, В. М. Шукшин принял и по ним рукопись доработал. К весне 1964 года доработка была закончена, и текст издательством одобрен. 5 апреля отрывок из «Любавиных» появился в газете «Московский комсомолец».

К этому времени вновь возник вопрос о публикации романа в журнале — на этот раз в журнале «Сибирские огни» осенью 1964 года текст был запрошен журналом из издательства. К декабрю собрались внутренние рецензии членов редколлегии и работников редакции (Анатолий Иванов, Леонид Чикин, Анатолий Никульков, Алексей Высоцкий). За-


436

мечания рецензентов носили еще более жесткий характер, чем в издательстве: требования простирались от общих претензий к «атмосфере» до поправок бытового и хронологического характера. Сознавая серьезность претензий, редакция направила к В. М. Шукшину в Москву Н. Н. Яновского. Переговоры прошли успешно, однако через некоторое время В. М. Шукшин написал Н. Н. Яновскому письмо, в котором взял назад свое согласие на переделки,- письмо это ценно как пример авторского отношения В. М. Шукшина к тексту:

«Дорогой Николай Николаевич!

Я еще раз прочел рукопись (с замечаниями) и еще раз (честно, много-много раз) рецензии на рукопись и понял: мы каши не сварим. Надо быть мужественными (стараться, по крайней мере). Я признаю, что довольно легкомысленно и несерьезно кивал Вам головой в знак согласия. А когда подумал один — нет, не согласен. Кроме одного — времени. (Время — да! — как говорит Иванов.)

Меня особенно возмутил т. Высоцкий (я его тоже возмутил). Так прямо и махает красным карандашом — хошь не хошь — клони грешную голову <...> Он у меня хочет отнять то, что я прожил, то, что слышал, слушал, впитал и т. д. Я не в обиде, я просто хочу сказать, что так не размахивают красным карандашом. Да еще и безосновательно.

Я готов спорить с Вами, т. Высоцкий, по любому «пункту» Ваших замечаний, но это уже не будет касаться романа. Вы тоже — о времени? Согласен. Да. А еще о чем?.. О ком? Что, не важно, что ли? А то ведь пошли — «сапоги не дегтярят в избе», «обрезов не бывало из дробовых ружей»…- да все с таким несокрушимым обвалом, что уж тyт — ну и бог с вами! А я знаю, что так было. Знаю, вот и все.

Озадачила меня рецензия Л. Чикина. «При большой работе…» Сколько? Лет пятнадцать? Простите меня, Леонид, это пугает смертных. Я хожу и думаю: сколько мне осталось? И неужели это действительно так важно, что в деревне (нам с Вами двоим известно) живут еще люди с фамилиями из романа? Ну? И что? Смею тебя уверить: они наши книжки не читают, ибо им часто и часто — неинтересно. Господи, когда же мы почувствуем, что ведь это нужно — чтоб нас читали.

Как будто трудно исправить некоторые неточности в смысле времени — раз плюнуть! Но ведь тут и одно и


437

другое — и «стиль», и «фамилии» — да все: карандаш! Увольте. Простите.

Николай Николаевич! Прошу наш договор перечеркнуть,- я в тех размерах исправления, какие предлагает редакция, <делать> не согласен. Смалодушничал, простите,- согласился. Не надо всего этого. Я начну исправлять — угодничать: кому это надо?

Простите, ребята, что морочил вам голову. Простите, правда,- мне, поверьте, не очень уж легко.

Р. S. «Чтобы сапоги мазали дегтем в избе — не видывал…» Эх-хе!.. А сапоги-то — не мажут! Кто же их мажет? Их можно измазать в грязи. А дегтем — дегтярят.

А обрез (дробовой) мой дядя хранил до 33 года, и хранил его на полатях, под подушкой без наволочки. Мне всегда было неловко спать — выпирал то ствол, то ложе, тоже угловатое, врезалось.

Не надо так, т. Высоцкий: Вы свыклись с своим представлением о том времени (из личного, наверно, опыта). Я — с другим. Убьем друг друга?

И еще, если б все это сделано было с доброй душой! Впрочем, когда убивают, то — наверно, не с доброй душой. Привет!»

(Архив В. М. Шукшина).

Однако разрыва не произошло: автор и журнал все же находят общий язык, и роман, доработанный Шукшиным, — был напечатан в «Сибирских огнях» летом 1965 года (№№ 6- 9) — практически одновременно с выходом отдельного издания в «Советском писателе».

16 июля отрывок из «Любавиных» появился в еженедельнике «Литературная Россия». В. М. Шукшин предпосылает этой публикации вступление, интересное как с точки зрения его авторских чувств, так и в плане развиваемой им концепции русского крестьянства:

«Отдавая роман на суд читателя, испытываю страх. Оторопь берет. Я, наверно, не одинок в этом качестве — испугавшегося перед суровым и праведным судом, но чувство, это, знакомое другим, мной овладело впервые, и у меня не хватило мужества в этом не признаться.

Это — первая большая работа: роман. Я подумал, что, может быть, я, крестьянин по роду, сумею рассказать о жизни советского крестьянства, начав свой рассказ где-то от начала двадцатых годов и — дальше…


438

22-й год. Нэп — рискованное, умное, смелое ленинское дело. Город — это более или менее известно. А 22-й год — глухая сибирская деревня. Еще живут и властвуют законы, сложившиеся веками. Еще законы, которые принесла и продиктовала новая власть, Советская, не обрели могущества, силы, жестокой справедливости.

Еще недавно был Колчак, еще совсем недавно слова «верховный правитель» звучали царским окриком, была отчаянная, довольно крепкая попытка оставить «все, как было». Но есть — Время, Революция…

Мне хотелось рассказать об одной крепкой сибирской семье, которая силой напластования частнособственнических инстинктов была вовлечена в прямую и открытую борьбу с Новым, с новым предложением организовать жизнь иначе. И она погибла. Семья Любавиных. Вся. Иначе не могло быть. За мальчиком, который победил их, пролетарским посланцем, стоял класс, более культурный, думающий, взваливший на свои плечи заботу о судьбе страны.

Об этом роман. У меня есть тайная мысль: экранизировать его. Но прежде хотелось бы узнать мнение читателя о нем. Можно сдуру ухлопать огромные средства, время, силы — а произведение искусства не случится, ибо не было к тому оснований. И вот такая просьба: посоветуйте, скажите как-нибудь, надо это делать или нет?..»

Относительно экранизации: В. М. Шукшин ее делать не стал. Шесть лет спустя, с согласия автора, «Любавины» были экранизированы режиссером Л. Головней по сценарию Л. Нехорошева; фильм вызвал сдержанно-отрицательные отзывы прессы; сам В. М. Шукшин в печати не высказывался.

О месте романа в дальнейших литературных планах автора можно судить по интервью, данному В. М. Шукшиным корреспонденту газеты «Молодежь Алтая» (1 января 1967 г.):

«…Думаю года через два приступить к написанию второй части романа „Любавины“, и которой хочу рассказать о трагической судьбе главного героя — Егора Любавина, моего земляка-алтайца. Главная мысль романа — куда может завести судьба сильного и волевого мужика, изгнанного из общества, в которое ему нет возврата. Егор Любавин оказывается в стане врагов — остатков армии барона Унгерна, которая осела в пограничной области Алтая, где существовала почти до начала тридцатых годов. Он оказывается среди тех, кто душой предан своей русской земле и не может уйти за кордон, а вернуться нельзя — ждет суровая расплата народа. Вот эта-то


439

трагедия русского человека, оказавшегося на рубеже двух разных эпох, и ляжет в основу будущего романа».

«Рубеж эпох» оказался непростой задачей. Дело в том, что в замысле Шукшина (как и во всей первой книге романа) самоочевидна хронологическая «аберрация», а может быть, и сознательный сдвиг эпох. Обстановка смертельной схватки — ненависть, раздирающая русское село, не соответствует тому времени, к какому Шукшин ее отнес. Двадцатые годы, годы нэпа — это расцвет крестьянства; катастрофическая ситуация, которую Шукшин в этом времени усмотрел, явно перенесена туда из времени другого, причем не из раннего, как можно предположить по сюжетным «связкам», а из позднего. То есть не из эпохи гражданской войны, а из эпохи коллективизации, тяжесть которой Шукшин познал уже сиротством своим.

Анахронизм ли общей схемы затруднял Шукшина, или он не смог довести свой замысел до конца по каким-либо иным причинам,— но он эту работу не сделал. В том виде, в каком «Любавины» первоначально задумывались, они так и не были дописаны. План работы кардинально изменился. Настолько изменился, что в 1965 году Шукшин снял слова «первая книга», из журнальной публикации «Любавиных». Так эта книга и пошла в мир — в качестве завершенного произведения.

Она вызвала при своем появлении умеренно-хвалебные отзывы критики, носившие скорее дежурный, чем спонтанно-страстный характер. О романе писали «Литературная газета», «Литературная Россия», журналы «Знамя», «Москва», «В мире книг», «Семья и школа»,— но писали вяло: роман Шукшина оказался вне главных споров момента; такие споры кипели в ту пору вокруг первых фильмов Шукшина; к фильмам охотно подключали его рассказы из книги «Сельские жители» и тем более из периодики; в тогдашнем злободневном контексте роман казался слишком углубленным в историю и вместе с тем слишком традиционным по фактуре. Впрочем, некоторую беглую дискуссию вызвал и, роман, но по «косвенной проблеме»: академик В. В. Виноградов, анализируя в «Литературной газете» язык современной прозы, упрекнул автора в излишествах «диалектно-натуралистического стиля»; В. Гура в той же газете и В. Хабин в «Литературной России» мягко оспорили это мнение; оба критика, тем не менее, согласились, что роман небезупречен, и заметили, что над ним надо еще серьезно работать.


440

Возможно, В. М Шукшин последовал бы этому совету, если бы соединил в новом единстве написанную первую и задуманную вторую книги, но он этого так и не сделал: вторая книга, законченная к концу 60-х годов, оторвалась от первой и сюжетно, и даже технически: она осталась лежать в столе. И пролежала она в столе еще чертову дюжину лет после его смерти, пока появилась в апреле 1987 года в журнале «Дружба народов».

Вопрос, который сразу же встает в связи с этим,— вопрос именно технического свойства: каким же образом этот текст пролежал в архиве времени? Почему не был напечатан в середине семидесятых годов, когда после смерти Шукшина каждое слово его потрясенно перечитывали, каждую новую строчку искали?

Тут причиной отчасти оказалась цепочка случайностей. Архив В. М. Шукшина при переездах его не всегда сохранялся в идеальном порядке; вышло так, что титульный лист, на котором стояло «Любавины. Книга вторая», затерялся, а может быть, и нарочно был положен автором отдельно. Без титульного листа рукопись, где действовали герои со знакомыми фамилиями и попадались куски, знакомые по прежним публикациям, казалась — при беглом просмотре — одним из черновых вариантов этих старых вещей. Прошло время, титульный лист обнаружился, «нашел» свое место во главе рукописи, и тогда стало ясно, что в архиве лежит вчерне законченная рукопись романа.

Следующий вопрос — биографического и творческого свойства. Вторая книга «Любавиных», конечно же, была бы найдена в архиве В. М. Шукшина намного раньше, если бы… ее искали, если бы о ней было известно, если бы, скажем, Шукшин в свое время предлагал ее редакциям, вообще как-то говорил бы о ней. Но он редакциям ее не предлагал и вообще о ней помалкивал. Потому ее и не искали.

В этой связи встает второй вопрос, вернее группа вопросов. Почему В. М. Шукшин, закончив эту «вторую книгу», перевязал ее бечевкой и положил в архив? Хотел ли он публиковать эту рукопись? Считал ли законченной? Собирался ли продолжить работу над ней или решил вовсе от нее отказаться? Как-никак, а вторая часть романа оказалась совсем не такой, как он предполагал. Так и не решившись довести судьбу Любавиных до тридцатых годов, Шукшин «прыгнул через эпоху» и описал следующее поколение своих героев, найдя их в алтайском селе конца пятидесятых годов. Было ли такое решение результатом внутренних труд-


441

ностей в понимании событий тридцатых годов или следствием жгучего желания понять современного героя — вопрос весьма сложный. Писалась ли вторая книга как продолжение первой или писалась «в параллель» и автономно, а уж потом была окрещена и привязана к первой именами героев — тоже не вполне ясно.

Так или иначе, «вторая книга», связанная с первой преемством героев («преемством» в прямом смысле слова, потому что действуют в ней дети героев первой книги), не стала ее непосредственным продолжением. Видимо, связь двух этих книг и для самого Шукшина была проблематичной, и он не случайно воздержался от публикации написанного им романа в качестве второй книги «Любавиных». Одну из сюжетных линий романа Шукшин выделил и, заменив некоторые имена, опубликовал в 1966 году как повесть «Там, вдали…».

Кроме этой сюжетной линии читатель находит во второй книге «Любавиных» несколько сюжетных ситуаций, использованных Шукшиным в фильме «Живет такой парень» и, возможно, введенных в роман уже после фильма. Однако эта перекличка не только не мешает восприятию текста, но создает неожиданный и очень интересный эффект: то, что в фильме окрашено легким чудачеством, в романе воспринимается тяжелее, глубже и говорит больше; возникает ощущение не просто живой характеристики, но исторической судьбы типа.

Вопрос об «исторической прописке» шукшинского героя вообще смутен. Круто действующие и смертельно обижающиеся герои первой книги «Любавиных», как я уже говорил, явно перенесены автором в двадцатые годы из психологической ситуации тридцатых; до некоторой степени эти крутые герои и во вторую книгу, в пятидесятые годы, перенесены из драмы «великого перелома», которая навсегда определила трагическое мироощущение В. М. Шукшина. Возможно, что некоторые проблемы пятидесятых годов, затронутые Шукшиным (например, идея преобразования колхозов в совхозы), покажутся читателю наших дней не столь уж актуальными, но проблема русского характера, мучившая Шукшина, путь русского крестьянина и судьба русской земли — драма, о которой Шукшин изболелся и которой он искал историческое оправдание,— боль эта, конечно, бьет и теперь из каждой строчки.

/ Л. Аннинский /


442

Я пришел дать вам волю, (т.2 стр. 5)

Известно, что по ходу работы над разинской темой у В. М. Шукшина крепло ощущение прямой, почти, так сказать, потомственной связи с участниками крестьянской войны: связи эти он прослеживает начиная даже не с Алтая, а именно — от разинских мест: «…Завидую моим далеким предкам,— пишет В. М. Шукшин в 1973 году,— их упорству, силе огромной. Представляю, с каким трудом проделали они этот путь — с Севера Руси, с Волги, с Дона на Алтай…»

Новейшие архивные разыскания показывают, что В. М. Шукшин имел для такой генеалогии реальные основания. По сообщению В. Гришаева («Несколько слов в биографию Шукшина».— «Сибирские огни», 1983, № 4), прадед Василия Макаровича, Павел Павлович Шукшин (отец Леонтия Павловича, дед Макара Леонтьевича), переселился в Сростки в 1867 году из Самарской губернии, и из Самарской же губернии тридцать лет спустя, в 1897 году, переселился в Сростки дед — Сергей Федорович Попов, отец Марии Сергеевны.

Таким образом подтверждается поволжское происхождение автора, на которое есть намек в романе «Я пришел дать вам волю»: «— Ты родом-то откуда?..— А вот почесть мои родные места, там вон в Волгу-то, справа, Сура вливается, а в Суру — малая речушка Шукша…»

Однако осознание прямого преемства с разинцами и причастности к разинской эпопее приходит к В. М. Шукшину не сразу и возникает лишь на определенном этапе.

Как предмет любви Степан Разин входит в жизнь В. М. Шукшина со школьных лет: с момента, когда он впервые слышит песню «Из-за острова на стрежень» и слова Д. Н. Садовникова воспринимает в качестве народных; существует рассказ матери В. М. Шукшина о том, как он переписывал себе эти слова (рассказ вошел в фильм А. Заболоцкого «Слово матери», снятый в 1978 году). Разин, народный заступник, становится для В. М. Шукшина самой притягательной фигурой мировой истории; как уже говорилось выше, он сложно совмещается при этом с детскими воспоминаниями об отце.

Как объект писательского осмысления Степан Разин входит в творчество В. М. Шукшина с начала 60-х годов; в 1962 году опубликован рассказ «Стенька Разин»; с тех пор имя Разина лейтмотивом проходит через творчество В. М. Шукшина: через прозу, драматургию и публицистику его — как символ выстраданной народной совести и мстящей силы.


443

Как герой специально посвященного ему обширного программного произведения Степан Разин появляется в замыслах и творческих планах В. М. Шукшина в середине 60-х годов — с завершением первой книги «Любавиных». История крестьянской семьи требует «предыстории»; роман о Крестьянской войне XVII века возникает в сознании В. М. Шукшина как необходимый этап исследования современного крестьянства. В бумагах В. М. Шукшина сохранилась рабочая запись, отражающая это отпочкование исторического сюжета от сюжета семейно-родословного:

«О романе. Хотелось бы (если хватит сил, времени и еще кое-чего) проследить историю крестьянства (сибирского) до наших дней. В традициях реализма.

Всякое явление начинает изучаться с истории. Предыстория — история. Три измерения: прошлое — настоящее — будущее — марксистский путь исследования общественной жизни».

(Архив В. М. Шукшина)

Задумав написать «предысторию» современного крестьянства, В. М. Шукшин углубляется в специальную литературу; он собирает целую библиотеку по Разину, начиная с известной статьи К. Маркса «Стенька Разин», с книги Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина», с фундаментального собрания документов «Крестьянская война под предводительством Степана Разина» и тома иностранных свидетельств об этой войне и кончая статьями и сообщениями исторических журналов по весьма специфическим и узким аспектам темы. В. М. Шукшин изучил, например, «Дело о патриархе Никоне», изданное в 1897 году археографической комиссией по документам синодальной библиотеки,— Никон был предметом его особого интереса, о нем В. М. Шукшин хотел написать роман.

Сохранившийся в архиве В. М. Шукшина список литературы насчитывает 60 названий; материалы он пополнял с помощью музейных работников Астрахани, Волгограда, Загорска, не говоря уже о московских хранилищах. Особенно прочные связи — с Новочеркасским музеем истории донского казачества. Характерный факт: вначале музей помогает В. М. Шукшину (его консультирует Лидия Андреевна Новак), а затем уже сам музей просит его о помощи — предоставить собранный В. М. Шукшиным материал для выставки.

Фундаментальная осведомленность В. М. Шукшина в предмете будет оценена историками, но сам он исходит в


444

своей концепции не только из эмпирического материала истории — он взаимодействует с образом, живущим в народной памяти. Этот образ не совпадает с историческим; попытка соединить эти две стороны имеет для шукшинской концепции крестьянского вождя решающее значение; ведет его в этом выборе собственная внутренняя тема — дума о крестьянстве.

Первоначально оформляется замысел фильма. В марте 1966 года В. М. Шукшин пишет заявку на литературный сценарий «Конец Разина». Это первый по времени документ, зафиксировавший работу писателя над образом Степана Разина:

«Написано о Разине много. Однако все, что мне удалось читать о нем в художественной литературе, по-моему, слабо. Слишком уже легко и привычно шагает он по страницам книг: удалец, душа вольницы, заступник и предводитель голытьбы, гроза бояр, воевод и дворянства. Все так. Только все, наверно, не так просто. (Сознаю всю ответственность свою после такого заявления. Но — хоть и немного документов о нем — они есть и позволяют увидеть Степана иначе.)

Он — национальный герой, и об этом, как ни странно, надо „забыть“. Надо освободиться от „колдовского“ щемящего взора его, который страшит и манит через века. Надо по возможности суметь „отнять“ у него прекрасные легенды и оставить человека. Народ не утратит Героя, легенды будут жить, а Степан станет ближе. Натура он сложная, во многом противоречивая, необузданная, размашистая. Другого быть не могло. И вместе с тем — человек осторожный, хитрый, умный дипломат, крайне любознательный и предприимчивый. Стихийность стихийностью… В XVII веке она на Руси никого не удивляла. Удивляет „удачливость“ Разина, столь долго сопутствующая ему. (Вплоть до Симбирска.) Непонятны многие его поступки: то хождения в Соловки на богомолье, то через год — меньше — он самолично ломает через колена руки монахам и хулит церковь. Как понять? Можно, думаю, если утверждать так: он умел владеть толпой (позаимствуем это слово у старинных писателей). Он, сжигаемый одной страстью „тряхнуть Москву“, шел на все: таскал за собой в расписных стругах „царевича Алексея Алексеевича“ и „патриарха Никона“… (один в это время покоился в земле, другой был далеко в изгнании). Ему нужна была сила, он собирал ее, поднимал и вел. Он был жесток, не щадил


445

врагов и предателей, но он и ласков был, когда надо было. Если он мстил (есть версия, что он мстил за брата Ивана), то мстил широко и страшно, и он был истый борец за Свободу и предводитель умный и дальновидный. Позволю себе некий вольный домысел: задумав главное (вверх, на Москву), ему и Персия понадобилась, чтобы быть к тому времени в глазах народа батюшкой Степаном Тимофеевичем. (На Персию и до него случались набеги. И удачные.) Цель его была: на Москву, но повести за собой казаков, мужиков, стрельцов должен был свой, батюшка, удачливый, которого „пуля не берет“. Он стал таким.

Почему „Конец Разина?“ Он весь тут, Степан: его нечеловеческая сила и трагичность, его отчаяние и непоколебимая убежденность, что „тряхнуть Москву“ надо. Если бы им двигали только честолюбивые гордые помыслы и кровная месть, его не хватило <бы> до лобного места. Он знал, на что он шел. Он не обманывался. Иногда только обманывал во имя святого дела Свободы, которую он хотел утвердить на Руси.

Фильм предполагается двухсерийный, широкоэкранный, цветной».

Тогда же, в 1966 году, В. М. Шукшин замечает в «Автобиографии»:

«Сейчас работаю над образом Степана Разина. Это будет фильм. Если будет. Трудно и страшно… Гениальное произведение о Стеньке Разине создал господин Народ — песни, предания, легенды. С таким автором не поспоришь. Но не делать тоже не могу. Буду делать».

Очевидное противоречие этой записи и выше цитированной заявки раскрывает внутреннюю драматичность шукшинского замысла: он одновременно и прикован к народным легендам, и хочет вопреки этим легендам восстановить трагедию Разина-человека, и от этого дерзкого замысла ему «трудно и страшно».

В ту же пору газета «Молодежь Алтая» публикует (1 января 1967 года) следующие размышления В. М. Шукшина, где он вновь возвращается к противоречивости своего героя:

«Меня давно привлекал образ русского национального героя Степана Разина, овеянный народными легендами и преданиями. Последнее время я отдал немало сил и труда знакомству с архивными документами, посвященными восстанию Разина, причинам его поражения, страницам сложной и во многом противоречивой жизни Степана. Я


446

поставил перед собой задачу: воссоздать образ Разина таким, каким он был на самом деле.

Сейчас я завершаю работу над сценарием двухсерийного цветного широкоформатного фильма о Степане Разине и готовлю материалы для романа, который думаю завершить к трехсотлетию разинского восстания А несколько раньше на экраны выйдет фильм, к съемкам которого я думаю приступить летом 1967 года.

Каким я вижу Разина на экране? По сохранившимся документам и отзывам свидетелей, представляю его умным и одаренным — недаром он был послом Войска Донского. Вместе с тем поражают противоречия в его характере. Действительно, когда восстание было на самом подъеме, Разин внезапно оставил свое войско и уехал на Дон — поднимать казаков. Чем было вызвано такое решение? На мой взгляд, трагедия Разина заключалась в том, что у него не было твердой веры в силы восставших.

Мне хочется в новом фильме отразить минувшие события достоверно и реалистично, быть верным во всем — в большом и малом. Если позволит здоровье и сила, надеюсь сам сыграть в фильме Степана Разина».

Роман о Разине, который В. М. Шукшин решил написать после сценария, ему действительно удалось завершить к трехсотлетию разинского восстания. Фильм ему не удалось снять вообще. Сценарий фильма был напечатан в журнале «Искусство кино» в 1968 г. (№ 5 — 6). Параллельно писался роман.

Роман завершен в 1969 году. В нем две части. Для первой В. М. Шукшин долго ищет название («Помутился ты, Дон, сверху донизу»; «Вольные донские казаки»; «Вольные казаки»); вторая часть называется неизменно: «Мститесь, братья!» Третья часть («Казань») оформляется в окончательной редакции позднее, в 1970 году.

Судьба рукописи наиболее подробно описана биографом Шукшина В. И. Коробовым в его работе «Шукшин. Годы и творчество» (журнал «Волга», 1981, № 9).

В. И. Коробов пишет:

«Роман „Я пришел дать вам волю“ был отдан… журналу „Новый мир“… „Новый мир“ тянул с окончательным решением, и это очень беспокоило Шукшина, так как он связывал с публикацией романа его кинематографическую судьбу. В начале мая 1970 года по пути в Сростки Василий Макарович зашел в Новосибирске в редакцию („Сибирских огней“.— Л. А.) и передал рукопись „Разина“ с условием прочитать и


447

решить вопрос о публикации как можно скорее, желательно к его возвращению в Москву…»

Как рассказывал В. И. Коробову Н. Н. Яновский (тогда заместитель главного редактора «Сибирских огней»), «Шукшин сразу спросил: не смутят ли редакцию такие обстоятельства — роман лежит в „Новом мире“, тема его и материал не сибирские, какая-то часть книги уже была напечатана в виде сценария „Искусством кино“? Яновский заверил его, что не смутит. Роман сибиряками был прочитан быстро, решение было единогласным — публиковать».

Стало быть, на этот раз, сравнительно с прохождением «Любавиных», разногласия между автором и редакцией не возникли.

В 1970 году намечаются две публикации романа: одна — в журнале «Сибирские огни», другая — в издательстве «Советский писатель». В сибирском журнале роман быстро готовят к печати, в московском издательстве не спешат.

Задержка эта связана с тем, что внутренние рецензенты издательства обнаруживают кардинальные расхождения в оценке текста, причем литераторы сплошь оказываются оппонентами историков. Грубо говоря, литераторы роман отвергают, историки принимают. Второе обстоятельство чрезвычайно любопытно для нас: оценивая исторический роман В. М. Шукшина, именно специалисты — историки (А. Зимин, А. Сахаров, а еще раньше — В. Пашуто и С. Шмидт, рецензировавшие сценарий для «Искусства кино») становятся на сторону автора. Они отчетливо видят внутреннюю свободу, с которой В. М. Шукшин создает художественный образ Разина, однако единогласно признают, что концепция автора безусловно укладывается в рамки научно подтвержденной исторической истины. Эта поддержка со стороны ученых важна для В. М. Шукшина в его дальнейших усилиях.

Передав роман издателям, он делает новую попытку продвинуться вперед в работе над фильмом. В. М. Шукшин охотно беседует с корреспондентами газет о планах, представляющихся ему вполне реальными. Некоторые аспекты этих разговоров с корреспондентами интересны с точки зрения того, как шлифуется в сознании В. М. Шукшина замысел разинской эпопеи.

Корреспондент «Литературной газеты» И. Гуммер:

— Как случилось, что Вы вдруг обратились к далекой исторической теме?

В. М. Шукшин:


448

— Не вдруг. В «Степане Разине» меня ведет та же тема, которая началась давно и сразу,— российское крестьянство, его судьбы. На одном из исторических изломов нелегкой судьбы русского крестьянства в центре был Степан Разин. Потому — Разин. К истории я уже обращался в романе «Любавины». То была первая попытка, не столь сложная по материалу и не столь далекая по времени: в «Любавиных» речь шла о начале 20-х годов нашего века. Но тема та же, и не случайно: я по происхождению крестьянин.

Как только захочешь всерьез понять процессы, происходящие в русском крестьянстве, так сразу появляется непреодолимое желание посмотреть на них оттуда, издалека. И тогда-то возникает глубинная, нерасторжимая, кровная связь — Степан Разин и российское крестьянство. Движение Разина — не «понизовая вольница», это крестьянское движение, крестьянским соком питавшееся, крестьянскими головами и крестьянской кровью оплаченное. И не случайно все движение названо «Второй крестьянской войной».

Не менее глубокой проблемой был для меня и сам Степан Разин. Кто он, что он, каков он — не внешне, а по сути своей, по глубине — на это надо отвечать.

С высоты 300 лет фигура Разина гораздо сложнее, объемнее, противоречивее. В своем неудержимом стремлении к свободе Разин абсолютно современен, созвучен нашим дням. При всем том он остается человеком своего века. И не хочется сглаживать, вытаскивать его оттуда в наше время.

— Как известно, о Разине писали Чапыгин и Злобин, до войны был фильм с Абрикосовым в главной роли…

В. М. Шукшин:

— …Добавьте еще ленту 1908 года «Понизовая вольница» — первый художественный фильм на Руси. Но ma, пожалуй, вовсе не в счет. Только обратите внимание: первый художественный фильм — о Разине.

В смысле фактологическом дать что-либо новое о Степане Разине почти невозможно. О нем меньше известно, чем о Болотникове или Пугачеве. Правда, недавно вышел в свет объемистый многолетний труд Академии наук, в котором собраны все документы о Разине. Но и тут, к сожалению, не так много нового. В художественных произведениях неизбежны домыслы. Мои домыслы направлены в сторону связи донцов и крестьянства. Я высоко ценю прежние произведения о Разине, особенно роман Чапыгина,


449

хорошо их знаю и не сразу отважился на собственный сценарий и роман — да, и роман — он будет печататься в журнале «Сибирские огни». Успокаивает и утверждает меня в моем праве вот что: пока народ будет помнить и любить Разина, художники снова и снова будут к нему обращаться, и каждый по-своему будет решать эту необъятную тему. Осмысление этого сложного человека, его дела давно началось и на нас не закончится. Но есть один художник, который создал свой образ вождя восстания и которого нам — никогда, никому — не перепрыгнуть,— это народ. Тем не менее каждое время в лице своих писателей, живописцев, кинематографистов, композиторов будет пытаться спорить или соглашаться, прибавлять или запутывать — кто как сможет — тот образ, который создал народ…

Это интервью напечатано 4 ноября 1970 года. С января 1971 года роман о Разине публикуется в «Сибирских огнях». С 1972 года в печати появляются отклики.

Отклики доброжелательные. Высказывается, впрочем, областная печать, центральные газеты и журналы молчат. В некоторых рецензиях подмечена связь противоречивой, мятущейся натуры Разина с духовными исканиями самого В. М. Шукшина, но этот аспект не углублен: критики воспринимают роман о Разине прежде всего как произведение исторического жанра, рассматривают его не столько в контексте творчества В. М. Шукшина, сколько в контексте других произведений о Разине — прежде всего романов А. Чапыгина и Ст. Злобина. С этим связан несколько «академичный» тон откликов (лучший из разборов — статья В. Петелина «Степан Разин — личность и образ. Три романа о Степане Разине» — журнал «Волга», 1972, № 3).

Журнальная публикация романа благожелательно встречена критикой, а отдельное издание застопорилось. В дальнейших планах и мыслях В. М. Шукшина в связи с разинской темой и о его психологическом состоянии в эту пору могут дать представление письма, сохранившиеся в его архиве. Одно из писем адресовано жителю поселка Трудфронт Икрянского района Астраханской области Г. И. Родыгину.

Г. И. Родыгин обратился в газету «Известия» с просьбой прислать ему описание разинского струга — мастер резьбы по дереву задумал изготовить по этому описанию макет струга в подарок Астраханскому краеведческому музею. Из «Известий» письмо переслали на консультацию В. М. Шукшину. Он набросал ответ, в котором дал волю чувствам:


450

«Чтo тут сказать. Был я в Астрахани — собирал материал, готовился к фильму о Разине. К сожалению, раззвонил я об этом — о будущем фильме — широко (помогли корреспонденты), а дела пока нет. Пользуюсь случаем, отвечу разом всем, кто пишет лично мне и тоже спрашивает о фильме: нет, пока фильм не делается. При чина? Одна из них такая: у моего кинематографического руководства есть сомнения в правильности решения мной образа Степана Разина в сценарии. А так как постановка такого фильма — это деньги, и немалые, то, значит, и вопрос стоит серьезно. Теперь к письму. (Поначалу, как взял письмо, у меня даже пальцы слегка задрожали — подумал: уж не известно ли кому о Разине что-то такое, чего никто не знает?) С удовольствием отвечаю вам.

Мне вспомнилась одна встреча на Дону. Увидел я на пристани в Старочеркасске белобородого старца, и захотелось мне узнать: как он думает про Степана? Спросил. „А чего ты про него вспомнил? Разбойник он… Лихой человек. И вспоминать-то его не надо“. Так сказал старик. Я оторопел: чтобы на Дону и так… Но потом, когда спокойно подумал, понял. Работала на Руси и другая сила — и сколько лет работала! — церковь. Она, расторопная, прокляла Разина еще живого и проклинала еще 250 лет ежегодно, в великий пост. Это огромная работа. И она-то, эта действительно огромная работа, прямиком наводит на мысль: как же крепка благодарная память народа, что даже такие мощные удары не смогли пошатнуть ее, не внесли и смятения в душу народную — и образ Степана Тимофеевича живет в ней — родной и понятной. Что ж, что старичок не хочет вспоминать? Значит, уж очень усердно бился лбом в поклонах — память отшибло. У меня даже досады на него не нашлось. А как подумаешь, что — ничего ж не смогли сделать! — помним, так радостно. Конечно, Разин был не агнец с цветком в руке, рука его держала оружие и несла смерть. Но мы и с той поры крепко запомнили: заступник найдется! Предводитель сыщется. И пусть он будет крепким.

Вы, товарищ, спрашиваете: не имеют ли ученые люди рисунка или чертежа стружка, на котором плавал Степан Разин? Мы нашли такие рисунки… Тоже так же вот искали ученых людей и нашли. Я могу выслать чертеж и фотографии рисунков. Я вышлю. Только зудится на языке спросить: а зачем уж так точно-то? Ну, будет несколько не так, как надо в музее, ну и что? Тут дороже — как самому


451

захотелось, как бог на душу положит. Странный совет, понимаю, но — подумайте. Резон есть. Точно по рисунку да по чертежу — это как-то сухо, казенно. Не все же — музей да историки! Послушайте, как Шаляпин поет „Из-за острова…“ — и делайте. Точно будет. А рисунки я Вам вышлю. Желаю удачи! Если потом пришлете фотографию Вашего стружка, буду благодарен. С уважением, Шукшин».

Это письмо, опубликованное одиннадцать лет спустя в книге В. М. Шукшина «Вопросы самому себе», к сожалению, не стало объектом интереса критиков, между тем оно — замечательное выражение мучительных метаний В. М. Шукшина между исторически достоверным Разиным и тем героем, которого жаждала его душа; грезившийся ему образ В. М. Шукшин по-прежнему то противопоставляет народной легенде, то старается опереть на нее,— хотя неоднозначность народного отношения к фигуре Разина вопиет уже из самой ситуации, когда один сельский житель не хочет «вспоминать» о Разине, а другой сельский житель хочет своими руками увековечить его память.

Между тем В. М. Шукшин продолжает работать над текстом романа. Один из этапов этой работы означен записью, сделанной женой писателя Л. Н. Федосеевой-Шукшиной 11 января 1974 года:

«Последняя ночь переписки седьмого раза романа о Разине.

— Кончил сегодня… и как будто ушел… Хороший мужик он. Жалко даже». (Архив В. М. Шукшина.)

К этому же времени относится свидетельство Л. Н. Федосеевой-Шукшиной, записанное и опубликованное В. М. Коробовым:

«Шукшин писал последние страницы… Попросил: „Ты сегодня не ложись, пока я не закончу казнь Стеньки… я чего-то боюсь, как бы со мной чего не случилось…“ Лидия Николаевна, уставшая от домашних дел, часам к двум ночи сама не заметила, как заснула. Пробудилась же в половине пятого от громких рыданий, с Василием Макаровичем была нервная истерика, сквозь стенания едва можно было разобрать слова: „Тако-о-гo… му-жи-ка… погу-у-били… сво-ло-чи…“

В такие моменты и становится ясно, сколь глубоко совпадает у В. М. Шукшина образ Разина с его собственным миром: и с образом отца, и с лирическим „я“ писателя.

Весной 1974 года, закончив фильм „Калина красная“, В. М. Шукшин возвращается к мысли о разинской киноэпопее.


452

Он подает на имя генерального директора киностудии „Мосфильм“ Н. Т. Сизова следующую заявку:

«Предлагаю студии осуществить постановку фильма о Степане Разине.

Вот мои соображения.

Фильм должен быть двухсерийным; охват событий — с момента восстания и до конца, до казни в Москве. События эти сами подсказывают и определяют жанр фильма — трагедия. Но трагедия, где главный герой ее не опрокинут нравственно, не раздавлен, что есть и историческая правда. В народной памяти Разин — заступник обиженных и обездоленных, фигура яростная и прекрасная — с этим бессмысленно и безнадежно спорить. Хотелось бы только изгнать из фильма хрестоматийную слащавость и показать Разина в противоречии, в смятении, ему свойственных, не обойти, например, молчанием или уловкой его главной трагической ошибки — что он не поверил мужикам, не понял, что это сила, которую ему и следовало возглавить и повести. Разин — человек своего времени, казак, преданный идеалам казачества,— это обусловило и подготовило его поражение; кроме того, не следует, очевидно, в наше время «сочинять» ему политическую программу, которая в его время была чрезвычайно проста: казацкий уклад жизни на Руси. Но стремление к воле, ненависть к постылому боярству — этим всколыхнул он мужицкие тысячи, и этого у Разина не отнять: это вождь, таким следует его показать. Память народа разборчива и безошибочна. События фильма — от начала восстания до конца — много шире, чем это можно охватить в двух сериях, поэтому напрашивается избирательный способ изложения их. Главную заботу я бы проявил в раскрытии характера самого Разина — темперамент, свободолюбие, безудержная, почти болезненная ненависть к тем, кто способен обидеть беззащитного,— и его ближайшего окружения: казаков и мужицкого посланца Матвея Иванова. Есть смысл найти такое решение в киноромане, которое позволило бы (но не обеднило) делать пропуск в повествовании, избегать излишней постановочности и дороговизны фильма (неоднократные штурмы городов-крепостей, передвижения войска и т. д.), то есть обнаружить сущность крестьянской войны во главе с Разиным — во многом через образ самого Разина.

Фильм следует запустить в августе 1974 года…»

Решение о запуске фильма было принято дирекцией «Мосфильма» в сентябре 1974 года. В. М. Шукшин в эту пору


453

снимался на Дону в картине С. Ф. Бондарчука «Они сражались за Родину». В последних числах сентября В. М. Шукшин узнал о положительном решении студии.

В ночь на 2 октября 1974 года он умер от сердечного приступа.

Поздней осенью в издательстве «Советский писатель» роман «Я пришел дать вам волю» вышел отдельной книгой.

На этот раз реакция критики — всеобщая, бурная и яркая. Выход книги совпадает с потрясением, вызванным неожиданной смертью В. М. Шукшина. Образ Степана Разина, его внутренняя противоречивость, поиски правды и oщущение вины, трагическое чувство бессилия, драма, которая заключалась в отходе казачьей вольницы от векового крестьянского дела, само ощущение горькой неотвратимой беды, которую предвещает раскол народной души,— все это осмысляется теперь в критике не как страница художественной истории XVII века, а как прямая исповедь — свидетельство мучительных исканий самого В. М. Шукшина. Роман о Разине встает в творческую биографию автора как своеобразное завещание.

/ Л. Аннинский /

Повести

1. Там, вдали. Повесть, (т. 2, стр. 361).

Впервые — «Молодая гвардия», 1966, № 11, 12. Впоследствии повесть вышла в сборнике «Там, вдали» (М.: Сов.писатель, 1968).

Повесть «Там, вдали» не получила большой прессы и не была причислена к удачам писателя. Но тем не менее в ней отчетливо сказалось социальное чутье Шукшина-художника, сумевшего показать драматизм такого явления, как миграция населения из деревни в город. В повести много шукшинского, характерного для творческих исканий этого периода, что нашло отражение, например, в статье «Монолог на лестнице» (1968)

Во внутренней рецензии на готовящийся сборник в издательстве «Советский писатель» критик А.Макаров отмечал: «Там, вдали» — повесть о большой неразделенной любви, чистой и верной любви рабочего парня к уже испорченной городской безалаберщиной женщине. Образ героини здесь, на мой взгляд, самый впечатляющий, психологически достовер-


454

ный, в жизни встречаешь такие натуры: вырвавшись из родного гнезда, они утрачивают волю, поддаются легким соблазнам, и в результате — страстная жажда все же найти что-то прочное, основательное, прикрепиться к чему-то, и вечная неудовлетворенность, и поиски избавления единственного доступным способом изменения привязанностей, не приносящие удовлетворения. Очень серьезные нравственные вопросы подняты в этой повести».


2. Точка зрения. Повесть-сказка, (т. 2, стр. 417). Варианты подзаголовков, сохранившиеся в бумагах В.М.Шукшина: «Сказка для детей старше школьного возраста»; «фарсовое представление в 4 сценах»; «опыт современной сказки»; «опыт современной сценической сказки»; «опыт современной кинематографической сказки».

Замысел повести относится к середине 60-х годов и связан с замыслом одноименного фильма, о котором В.М.Шукшин, отвечая на вопрос корреспондента «Московской кинонедели» о ближайших творческих планах, рассказывал следующее:

«Свой новый фильм мне хотелось бы посвятить нравственным и философским проблемам наших дней. Я надеюсь осуществить эту постановку по собственному сценарию, который условно называется »Точка зрения«. Это будет современная сказка-притча.

Действие сценария происходит «в некотором царстве, в некотором государстве», где живут два молодых человека — Пессимист и Оптимист. Один утверждает, что в жизни все плохо и неинтересно, нет хороших людей — их выдумывают писатели. Другой привык воспринимать жизнь через розовые очки, считает, что трудности и невзгоды преодолевать также легко, как стометровку.

Не сумев разрешить спор, Пессимист и Оптимист обращаются за помощью к Мудрому человеку. Мудрец направляет молодых людей в дом девушки, которую вечером должны прийти сватать, и предлагает каждому по-своему описать все, что они там увидят.

О том, что увидели в чужом доме и как рассказали об этом Пессимист и Оптимист,- мой будущий фильм.

Воплощая свой замысел в сценарии, я поставил перед собой задачу показать вред и опасность двух крайностей — огульного очернительства жизни, беспросветного пессимизма и, с другой стороны, беспочвенного оптимизма, своеобразной «маниловщины».

(«Московская кинонеделя», 24 января 1966 г.)


455

В феврале 1967 года В.М.Шукшин читал «Точку зрения» в Центральном Доме литераторов на творческом объединении прозаиков; состоялось обсуждение рукописи (информация — в еженедельнике «Литературная Россия», 1967, 17 февраля); все это свидетельствует о том, что сценарий уже был переработан в повесть.

Кинофильм «Точка зрения» так и не был поставлен В.М.Шукшиным. Повесть-сказка под этим названием впервые опубликована в журнале «Звезда» (1974, №7). Впоследствии неоднократно переиздавалась и инсценировалась.


3. Энергичные люди. Сатирическая повесть для театра, (т. 2, стр. 457). Закончена 1 января 1974 года в Москве, в больнице. Впервые опубликована с подзаголовком «сатирическая повесть» в еженедельнике «Литературная Россия», 1974 г., 7, 14 и 21 июня. Неоднократно переиздавалась. Летом 1974 года поставлена Г.А.Товстоноговым на сцене Ленинградского академического Большого драматического театра имени М.Горького; В.М.Шукшин участвовал в инсценировке (записал «Голос автора»). В том же сезоне «Энергичные люди» поставлены Омским драматическим театром. Это первые постановки произведений В.М.Шукшина на театральной сцене.


4. До третьих петухов. Повесть-сказка, (т. 2, стр. 499). Написана в первой половине 1974 года: в феврале В.Шукшин показал артисту М.Ульянову ее начало. Закончена повесть 26 июля 1974 года на Дону. Первоначальный заголовок «Ванька, смотри». Подзаголовок (сохранившийся в черновиках): «Сказка про Иванушку-дурачка, как ходил он за тридевять земель добывать справку, что он умный и современный». Окончательные заглавие и подзаголовок найдены совместно с редакцией журнала «Наш современник», для которой повесть предназначалась. Опубликована посмертно в «Нашем современнике», (1975, №1) (публикация Л.Н.Федосеевой-Шукшиной) . Неоднократно переиздавалась.


5. А поутру они проснулись… Повесть для театра, (т. 2, стр. 549). Начата в декабре 1973 года в Москве, в больнице. Не закончена. В.М.Шукшин продолжал работать над текстом летом 1974 года на Дону во время съемок фильма «Они сражались за Родину», до самой смерти. Впервые опубликована Л.Н.Федосеевой-Шукшиной в журнале «Наш современник» (1975, №1) с предисловием С.Залыгина. Заглавие дано редакцией. Повесть предназначалась для Ленинградско-


456

го академического Большого драматического театра имени М.Горького.

М.Ульянов поведал некоторые моменты истории создания «А поутру они проснулись».

Весной 1974 года М.Ульянов затеял новую работу в театре, ему потребовалась пьеса и он обратился к Шукшину. Шукшин поделился с М.Ульяновым сюжетом «А поутру они проснулись». Шукшин обещал М.Ульянову пьесу как только закончит ее. Но работа над пьесой приостановилась — Шукшин не мог найти нужного финала. «Знаешь, — говорил он М.Ульянову по телефону, — не получается пьеса. Я ее, в общем-то написал, но не знаю, чем кончить. Я понимаю, что русскому мужику пить — горе. Я понимаю. Но чем кончить, не знаю. А просто-напросто сказать, что пить вредно, тоже не могу. Мне нужен финал, а придумать не могу».

Совсем незадолго до своей смерти Шукшин, по словам Г.Буркова, придумал финал повести «А поутру они проснулись»: «Идет суд, женщина-судья стыдит пьяниц, и в этот момент в зал входит пожилая женщина-мать. Судья спрашивает: «Вы кто?»

— Я — совесть.

— Чья совесть? Их совесть? — Судья показывает на пьяниц.

— Почему их? И ваша тоже, — отвечает мать». Впервые поставлена в 1978 году московским театром «Современник». Подготовленный «Современником» сценический вариант текста тогда же издан для театров (М., ВААП, 1978). Повесть неоднократно переиздавалась.

/ Л. Федосеева-Шукшина /

Киноповести

1. Живет такой парень, (т. 3, стр. 5).

Впервые — М.: Искусство, 1964. В основу киноповести легли рассказы В.Шукшина «Классный водитель» и «Гринька Малюгин».

В 1964 году вышел фильм В.М.Шукшина, поставленный по этому сценарию. Фильм получил широкую известность: в Ленинграде на Всесоюзном кинофестивале «Живет такой парень» получил приз как лучшая кинокомедия. После Ленинградского фестиваля фильм завоевал «Золотого льва св. Марка» на XVI Международном кинофестивале в Венеции.


457

Несмотря на высокое официальное признание фильма, В.Шукшину тем не менее казалось, что его не совсем верно поняли, приняв «Живет такой парень» за кинокомедию. В.Шукшин пишет статью «Послесловие к фильму» (Искусство кино, 1964, № 9) — своеобразный «ответ» зрителями критикам, где, в частности, говорит: «Я хотел сделать фильм о красоте чистого человеческого сердца, способного к добру. Мне думается, это самое дорогое наше богатство — людское. Если мы в чем-нибудь сильны и по-настоящему умны, так это в добром поступке. Образованность, воспитанность, начитанность — это дела наживные, как говорят. Я представляю себе общество, где все грамотны, все очень много знают и все изнурительно учтивы. Это хорошо. Но общество, где все добры друг к другу, — это прекрасно. Еще более прекрасно, наверно, когда все добры и образованны, но это — впереди.

Так серьезно я думал, когда мы приступали к работе над фильмом. А теперь, когда работа над ним закончена, я в полном недоумении, ибо выяснилось, что мы сняли комедию.

О комедии я не думал ни тогда, когда писал сценарий, ни тогда, когда обсуждались сцены с оператором, художником, композитором. Во всех случаях мы хотели бы быть правдивыми и серьезными. Все — от актеров до реквизиторов и пиротехника. Работа ладилась, я был уверен, что получится серьезный фильм.

Нам хотелось насытить его правдой о жизни. И хотелось, чтоб она, правда, легко понималась. И чтоб навела на какие-то размышления.

Я очень серьезно понимаю комедию. Дай нам бог побольше получить их от мастеров этого дела. Но в комедии, как я ее понимаю, кто-то должен быть смешон. Герой прежде всего. Зло смешон или по-доброму, но смешон. Герой нашего фильма не смешон. Это добрый, отзывчивый парень, умный, думающий, но несколько стихийного образа жизни. Он не продумывает заранее, наперед свои поступки, но так складывается в его жизни, что все, что он имеет, знает и успел узнать, он готов отдать людям.

…Один упрек, который иногда предъявляется нашему фильму, беспокоит и, признаюсь, злит меня: говорят, что герой наш примитивен. Не знаю… Я заметил вот что: люди настоящие — самые «простые» (ненавижу это слово!) и высококультурные — во многом схожи. И те и другие не любят, например, болтать попусту, когда дело требует


458

мысли или решительного поступка. Схожи они и в обратном: когда надо, найдут тонное хлесткое слово — вообще мастерски владеют родным языком. Схожи они в том, что природе их противно ханжество и демагогия, они просты, в сущности, как проста сама красота и правда. Ни тем, ни другим нет надобности выдумывать себе личину, они не притворяются, душа их открыта всем ветрам: когда больно, им больно, когда радостно, они тоже этого не скрывают. Я не отстаиваю тут право на бескультурье. Но есть культура и есть культурность. Такая культурность нуждается почему-то в том, чтобы ее поминутно демонстрировали, пялили ее в глаза встречным и поперечным. Тут надо быть осторожным. А то так скоро все тети в красивых пижамах, которые в поездах, в купе, в дело и не в дело суют вам «спасибо» и «пожалуйста!» и без конца говорят о Большом театре, тоже станут культурными.

Пашка Колокольчиков не поражает, конечно, интеллектом. Но мы ведь и снимали фильм не о молодом докторе искусствоведческих наук. Мы снимали фильм о шофере второго класса с Чуйского тракта, что на Алтае. Я понимаю, что дело тут не в докторе и не в шофере — в человеке. Вот об этом мы и пеклись — о человеке. И изо всех сил старались, чтобы был он живой, не «киношный». Очень хочется, чтобы зритель наш, заплатив за билет пятьдесят копеек, уходил из кинотеатра не с определенным количеством решенных проблем, насильственно втиснутых ему в голову, а уносил радость от общения с живым человеком.

Что касается вопросов и тех самых «проблем», которые мы «ставили» перед собой, то в фильме, по-моему, все ясно».


2. Ваш сын и брат, (т.З,  стр. 49).

Впервые — В. М. Шукшин «Киноповести», М.: «Искусство»,1991.

Использованы мотивы рассказов «Игнаха приехал», «Степка», «Змеиный яд». Фильм поставлен в 1965 году на Центральной киностудии детских и юношеских фильмов им. М. Горького.


3. Странные люди, (т. 3, стр. 87).

Впервые — В. М. Шукшин «Киноповести», М.: «Искусство», 1991.

Использованы мотивы рассказов «Чудик», «Микроскоп», Миль пардон, мадам«, «Думы». Фильм поставлен в 1969 году


459

на Центральной киностудии детских и юношеских фильмов им. М. Горького.


4. Позови меня в даль светлую, (т. 3, стр. 129). Впервые — «Звезда», 1975, № 6.

В основу киноповести легли рассказы «Вянет, пропадает», «Владимир Семенович из мягкой секции», «Космос, нервная система и шмат сала», «Племянник главбуха» и характерологические штрихи из других произведений.

По воспоминаниям Л.Н.Федосеевой-Шукшиной, Василий Макарович намеревался снять по этой киноповести фильм и сыграть в нем «дядю Володю», что, по ее мнению, «свидетельствует о неоднозначности образа незадачливого жениха Груши Веселовой». В галерее кинообразов, созданных актером Шукшиным, этот оказался бы, наверно, несколько необычным. По-своему трагична судьба этого стареющего человека, не умеющего приносить счастье другим, а значит — и самому себе.

«Фильм будет грустный, — говорил Василий Макарович. — А где грустно, там искусство».

В.Шукшин не успел поставить фильм. Он был поставлен на киностудии «Мосфильм» (1977) режиссерами Г.Лавровым и С. Любшиным.

Был благожелательно принят зрителями и критикой, посчитавшими, что создателям фильма удалось сохранить художественный мир Шукшина, обнаружив при этом «душевное родство» с ним, передать на экране светлую печаль Груши Веселовой.


5. Брат мой, (т. 3, стр. 181).

Впервые — «Искусство кино», 1974, № 7. В киноповести были использованы сюжетные линии рассказов «Коленчатые валы», «Степкина любовь», фрагменты из некоторых других рассказов.

Киноповесть «Брат мой» имеет свою внутреннюю историю, во многом характеризующую меру художнической требовательности, так свойственной Шукшину. В 1969 году Шукшин опубликовал статью «Нравственность есть Правда», в которой, в частности, писал: «Задумал такой сценарий.

Живет на свете (в далекой глухой деревне) обиженный судьбой паренек Минька Громов. Мал ростом, худ и вдобавок прихрамывает: парнишкой еще уснул на прицепе, свалился, и ему шаркнуло плугом по ноге. Чудом жить остался: тракторист случайно оглянулся, дал тормоз. А то бы перепахало всего.


460

Так вот, не повезло парню. Наверное, от этого он стал пронзительно-дерзкий, ругался со всеми, даже наскакивал драться. Таких — всерьез — не любят, но охотно потешаются и подзадоривают на всякие выходки.

Мне захотелось всеми возможными средствами кино оградить этого доброго человека от людских насмешек, выявить попутно свой собственный запас доброты — восстановить слабого и беззащитного в правах человека. Ходил радовался: задумал хорошее дело. Видел Миньку, знал актера, который сыграет его. Но еще держал себя, не начинал писать: рано. По некоторому опыту знаю: надо довести себя до почти мучительного нетерпения.

Надо знать также всех людей, которые будут окружать героя.

…Пришло время, сел писать. Писалось легко, податливо. Навалял 60 страниц и куда-то уехал. С сожалением оторвался от работы и все думал потом о написанном. И чем больше думал, тем тревожнее и тревожнее становилось на душе. Что-то, однако, не то! А что? — не пойму. И под конец так захотелось перечитать написанное, что перестало интересовать все окружающее. Чуял какой-то грех, вину, беду. Приехал, перечитал — так и есть: все написанное (а это почти весь сценарий) — ловкая выдумка. Теперь время прошло, я сумею спокойно понять свой промах.

Он в самом замысле. Все удобное мешает искусству. В данном случае очень уж удобная схема. Добрый, обойденный судьбой парень, его не любят, смеются над ним, стало быть, зрительская любовь ему обеспечена. По схеме ранних лет кинематографа авторы давали в конце такому герою орден — «за боль годов». Теперь схема иная: герой орден не получает, но всемогущий перст автора в конце устремлен на него: смотрите, какой это хороший, добрый, сердечный человек, и не стыдно ли всем нам, что ему плохо жить! Так я и сделал. Отец Миньки доживает последние дни. Минька дает брату телеграмму. Брат Илья приезжает, но не успевает к живому отцу. Уже начало непоправимо плохо. Как читатель и зритель сам не перевариваю, когда действие повести или фильма начинается с чьего-нибудь приезда. Сколько можно!.. Приезжает новый агроном, председатель колхоза, приезжают строители, приезжают дяди, тети, гости, секретари райкомов — столько приезжают, что скулы воротит. И еще: я тут же выдал свое сочувствие герою — зачем сразу заставать его в таком горе, от


461

которого содрогнется всякое сердце? Я попросту сделал себе легкую жизнь: не утруждая себя особенно, заявил: «Смотрите, какой он непосредственный, милый и как изболела его душа!» Не меньше в лоб получилось и с Ильей. Я тоже сразу раскрыл все карты: и он тоже проверяется смертью отца, относится к ней много спокойнее — очерствел в городе, прихватил жестокой житейской «мудрости» современного городского мещанства («надо хитрей быть», «не открывай всем свою душу — ткнут пальцем, сделают больно» ). Все сразу ясно. Дальше схема продолжает гнуть меня в бараний рог. Силы расставлены, рука летит по бумаге, сталкивая героев, слегка путая сюжет (современно!). Что может ждать более или менее поднаторевший зритель? Что красивый, сильный, привлекательный Илья (поначалу, по крайней мере) понравился Вале, а ему — умная, гордая, красивая Валя. И он (с первых страниц сценария известно: у него в городе не сложилась семья), научившийся брать у жизни крепкой рукой сколько подвернется, отнимет у нищих суму, лишит их всякой надежды на будущее — увезет Валю в город. Точно. На большее меня не хватило. Я только малость пококетничал: Илья отнимает у Миньки и у Миколы Валю-надежду не без некоторой внутренней борьбы — ему все-таки жалко их. Но…

Название сценария было под стать содержанию: «Враг мой» — усеченное: «Брат мой — враг мой».

Если бы меня кто-нибудь другой ругал за сценарий или за фильм (критик), а не я сам себя, я бы, наверно, ощетинился. «А что, так не бывает в жизни?» Впрочем, нет, едва ли. Стыдно было бы. Так, конечно, бывает, но так не должно быть в искусстве. Нельзя, чтобы авторская воля наводила фокус на те только явления жизни, которые она найдет наиболее удобными для самовыявления. Не всегда надо понимать до конца то, о чем пишешь — так легче остаться непредвзятым. В случае со мной схема потому одолела меня, почему всякой девушке, например, трудно, почти невозможно пойти на свидание в заурядном платье, оставив дома нарядное. Мысль моя была нарядная, яркая, я почувствовал себя хорошо. Смотрите: родные братья, судьба растащила их, увела старшего далеко от дома, научила равнодушию, жесткости, скрытности — это то, чем он расплатился за городское благополучие. А вот младший… Ну и так далее. Всем воздал. Может быть, фильм и смотрелся бы. Но, господи! Как он выдуман! Как все удобно там, так все хорошо и ясно. И вот: Минька -


462

нравственный, Илья — безнравственный. Так пошел бы шагать по экранам еще один недоносок. (Это вовсе не ручательство, что фильм, который я теперь делаю, будет прекрасен во всех отношениях. Постараюсь, конечно, чтобы пошлость и недомыслие не отравили его еще в утробе). Изо всех сил буду стараться рассказать правду о людях. Какую знаю, живя с ними в одно время.

Ну и, как говорится, дай мне бог здоровья!»

По киноповести на «Мосфильме» был снят режиссером В.Виноградовым фильм «Земляки» (1975). Не собираясь сам делать фильм, В.Шукшин намеревался в нем сыграть роль Ивана Громова, но ему это не удалось из-за участия в фильме С.Бондарчука «Они сражались за Родину» (роль Лопахина стала последней в жизни В.Шукшина).

Большинство рецензий на фильм «Земляки» носило критический характер, зрители и критики убедительно доказывали, что «без Шукшина» пропал конфликт, появилась не свойственная его таланту слащавость, идилличность.


6. Печки-лавочки, (т. 3, стр. 227).

Впервые — Киноповести, М.: Искусство, 1975.

Если первые киноповести создавались на основе рассказов, то «Печки-лавочки» вполне оригинальное произведение. В середине 60-х годов В.Шукшин пришел к убеждению, что для кино должна создаваться специальная кинолитература. «Отныне я перестану, — писал Шукшин, — ставить фильмы по своим рассказам, буду пробовать писать литературу только для кино…»

Сценарий «Печек-лавочек» был представлен в 1969 году в студию «Мосфильм» и в Комитет. В 1971 году В.Шукшин написал заявку директору киностудии имени Горького, в которой следующим образом изложил содержание сценария: «Это опять тема деревни с «вызовом», так сказать, в город. Иван Расторгуев, алтайский тракторист, собрался поехать отдохнуть к Черному морю. История этой поездки и есть сюжет фильма. Историю эту надо приспособить к разговору об:

1. Истинной ценности человеческой.

2. О внутренней интеллигентности, о благородстве.

3. О достоинстве гражданском и человеческом.

Через страну едет полноправный гражданин ее, говоря сильнее — кормилец, работник, труженик. Но с каких-то странных пор повелось у нас, что деревенского, сельского надо беспрерывно учить, одергивать, слегка подсмеиваться


463

над ним. Учат и налаживают этакую снисходительность кому не лень: проводники вагонов, дежурные в гостиницах, продавцы… Но разговор об этом надо, очевидно, вести «от обратного»: вдруг обнаружить, что истинный интеллигент высокой организации и герой наш, Иван Расторгуев, скорее и проще найдут взаимный интерес друг к другу, и тем отчетливее выявится постыдная, неправомочная, лакейская, по существу, роль всех этих хамоватых учителей, от которых трудно Ивану.

И всем нам.

Если попытаться найти в данном сюжете жанр, то это комедия. Но, повторяю, разговор должен быть очень серьезным.

Под комедией же здесь можно разуметь то, что является явным несоответствием между истинным значением и наносной сложностью и важностью, какую люди пустые с удовольствием усваивают. Все, что научилось жить не по праву своего ума, достоинства, не подлежащих сомнению, — все подлежит осмеянию, т.е.  еще раз напомнить людям, что все-таки сложность, умность, значимость — в простоте и ясности нашей, в неподдельности.

Иван с женой благополучно прибыли к Черному морю (первый раз в жизни), но путь их (люди, встречи, столкновения, недоумения) должен нас заставить подумать. О том, по крайней мере, что если кто и имеет право удобно чувствовать себя в своей стране, то это — работник ее, будь то Иван Расторгуев или профессор-языковед, с которым он встречается. Право же, это их страна. И если такой вот Иван не имеет возможности устроиться в столичной гостинице, и, положим, с какой лихостью, легкостью и с каким-то шиком устраиваются там всякого рода сомнительные деятели в кавычках, то недоумение Ивана должно стать и нашим недоумением. Мало сказать — недоумением, не позор же это нам? Вот коротко о чем сценарий…»

В том 1971 году на Алтае проходили натуральные съемки «Печек-лавочек». В 1972 году фильм был окончен. Он стал важным этапом в кинематографической судьбе Шукшина. В.М.Шукшин не только написал сценарий, не только поставил фильм, но и впервые на большом экране сам сыграл в нем главную роль (отметим, что уже в своей дипломной работе «Из лебяжьего сообщают» («Мосфильм», 1960) Шукшин был и сценаристом и режиссером, и исполнителем главной роли).


464

«Печки-лавочки» получили в общем благожелательную прессу. Но опять-таки неожиданно для Шукшина часть зрителей и критики попрекали автора в незнании современной колхозной жизни, в том, что Шукшин «не услышал подлинного голоса жизни сегодняшнего алтайского села».

Это больно задевало Шукшина и отчасти послужило причиной написания статьи «Признание в любви» (Смена, 1974, № 2; полная публикация вышла после смерти Шукшина под названием «Милая моя Родина»), в которой Шукшин, в частности, писал: «Как-то в связи с фильмом «Печки-лавочки» я получил с родины, с Алтая, анонимное письмо. Письмецо короткое и убийственное: «Не бери пример с себя, не позорь свою землю и нас». Потом в газете «Алтайская правда» была напечатана рецензия на этот же фильм (я его снимал на Алтае), где, кроме прочих упреков фильму, был упрек мне — как причинная связь с неудачей фильма: автор оторвался от жизни, не знает даже преобразований, какие произошли в его родном селе… И еще отзыв с родины: в газете «Бийский рабочий» фильм тоже разругали, в общем за то же. И еще потом были выступления моих земляков (в центральной печати), где фильм тоже поминался недобрым словом… сказать, что я все это принял спокойно, значит зачем-то скрыть правду. Правда же тут в том, что все это, и письма и рецензии, неожиданно и грустно. А в фильм я вложил много труда (это, впрочем, не главное, халтура тоже не без труда создается), главное, я вложил в него мою любовь к родине и Алтаю, какая живет в сердце — вот главное, и я подумал, что это-то не останется незамеченным.

…Трудно понять, но как где скажут «Алтай», так вздрогнешь, сердце лизнет до боли мгновенное горячее чувство. Когда буду помирать, если буду в сознании, в последний момент успею подумать о матери, о детях и о родине, которая живет во мне. Дороже у меня ничего нет.

…Родина… Но почему же живет в сердце мысль, что когда-то я останусь там навсегда? Когда? Ведь не похоже по жизни-то… Отчего же? Может, потому, что она и живет постоянно в сердце, и образ ее светлый погаснет со мной вместе. Видно, так. Благослови, тебя, моя родина, труд и разум человеческий! Будь счастлива! Будешь ты счастлива, и я буду счастлив».

Ответ на вопрос о происхождении присловья «Печки-лавочки» можно найти в книге С.В.Максимова «Крылатые слова»


465

«В крестьянской избе, — пишет Максимов, — печь занимает целую треть всего помещения, а лавки наглухо приделываются к трем стенам обычно четырехстенного рубленого бревенчатого жилого сруба».

Здесь и истоки выражения печки-лавочки, первоначальное значение — совместное дружное житье, дружба и лад. В словаре Даля можно найти: «У них и печки, и лавочки, все вместе (дружны)».

Со временем значение выражения менялось: оно стало более широким и менее определенным по значению, приобрело шутливую окраску и получило тот смысл, который сохранился до нашего времени: печки-лавочки — это домашние дела, заботы, а также вообще бытовые подробности, житейские истории и просто смешные пустяки. Выражение стало поговорочным присловьем, оно практически совсем потеряло буквальный смысл, связанный с русской печью и лавками в избе.


7. Калина красная, (т. 3, стр. 291).

Впервые — «Наш современник», 1973, № 4.

Первоначально — литературный сценарий одноименного фильма. Сценарий написан осенью 1972 года в Москве, в больнице.

Из статьи Л. Сидоровского «Сердце Шукшина»: «Как-то Лидия Николаевна (Федосеева-Шукшина.— Ред.) с дочками пришла к мужу в больницу, а у него в глазах, глубоко-глубоко,— слезы.

— Что случилось?

Подает «амбарную книгу»:

— На вот, написал… Только не надо сейчас… Потом, дома…

Читала, плакала…

…Поверху написано: «Калина красная», а пониже: «Писал сценарий 27 октября — 15 ноября 1972 года. Москва (больница)». («Смена», Ленинград, 1979, 24 июля).

…Кинофильм, завершенный к началу 1974 года, вышел на экраны весной того же года и вызвал поистине всенародный отклик. Ныне он признан самой важной кинокартиной В. М. Шукшина, его творческим завещанием. Главный приз VII Всесоюзного кинофестиваля в Баку в 1974 году, огромное количество рецензий (число их уже в 1974 году приблизилось к полутораста), поток зрительских писем, хлынувший сразу после премьеры,— это лишь самое начало того признания,


466

которое вывело фильм «Калина красная» на уровень советской киноклассики,— начало это В. М. Шукшин успел увидеть.

Киноповесть оказалась, таким образом, в тени кинофильма. Пытаясь проанализировать эту ситуацию и, в частности, понять тот факт, что публикация повести не вызвала откликов, тогда как фильм мгновенно оказался в центре внимания, журнал «Вопросы литературы» провел по обоим произведениям дискуссию, пригласив выступить в ней преимущественно писателей и литературных критиков. В дискуссии участвовали Б. Рунин, Г. Бакланов, С. Залыгин, В. Баранов, Л. Аннинский, К. Ваншенкин и В. Кисунько. У фильма, как и у повести, нашлись противники: К. Ваншенкин говорил о «просчетах», о «сентиментальности многих эпизодов», о «банальности персонажей», об «умозрительности концепции». В. Баранов упрекал автора за «театральные эффекты», за «мелодраматизм» мотивировок и за то, что «сентиментально-умилительные интонации Егора мало вяжутся с подлинно крестьянским мироощущением человека-труженника на земле».

С. Залыгин, отвечая критикам, сказал: «…нам пора уже отдать себе отчет в том, что в лице Шукшина мы встречаемся с уникальным явлением нашего искусства… Нужно об этом помнить при оценке и изучении его творчества… Без этого неизбежно возникает ошибка: произведение отнюдь не рядовое, выдающееся мы оцениваем по меркам, к которым привыкли, рассматривая вещи проходные, стандартные. Шукшин в отличие от всех нас дает нам образ, обладающий своею собственной, а не нашей логикой, своими, а не нашими понятиями,— в этом и заключается его большое художественное открытие… »Материалы дискуссии были показаны В. М. Шукшину, и он написал по ним статью «Возражения по существу», которая была опубликована вместе с другими материалами дискуссии в июльском номере «Вопросов литературы» за 1974 год. Из тактических соображений В. М. Шукшин говорит в статье «только о фильме», а киноповесть желает «оставить в покое», однако речь идет, по существу, о жизненной концепции автора, очень важной для понимания его замысла в обоих случаях. Приводим этот автокомментарий:

«Думаю, мне стоит говорить только о фильме, а киноповесть оставить в покое, потому что от литературы в кино — путь необратимый. Неважно, случилась тут потеря или обнаружены новые ценности,— нельзя от фильма вернуться к литературе и получить то же самое, что было


467

сперва. Пусть попробует самый что ни на есть опытный и талантливый литератор записать фильмы Чаплина, и пусть это будет так же смешно и умно, как смешны и умны фильмы,— не будет так. Это разные вещи, как и разные средства. Литература богаче в средствах, но только как литература; кино — особый вид искусства и потому требует своего суда. Что касается моего случая, то, насколько мне известно, киноповесть в свое время не вызвала никаких споров, споры вызвал фильм — есть смысл на нем и остановиться.

Меня, конечно, встревожила оценка фильма К. Ваншенкиным и В. Барановым, но не убила. Я остановился, подумал — не нашел, что здесь следует приходить в отчаяние. Допустим, упрек в сентиментальности и мелодраматизме. Я не имею права сказать, что Ваншенкин здесь ошибается, но я могу думать, что особенности нашего с ним жизненного опыта таковы, что позволяют нам шагать весьма и весьма параллельно, нигде не соприкасаясь, не догадываясь ни о чем сокровенном у другого. Тут ничего обидного нет, можно жить вполне мирно, и я сейчас очень осторожно выбираю слова, чтобы не показать, что я обиделся или что хочу обидеть за „несправедливое“ истолкование моей работы. Но все же мысленно я адресовался к другим людям. Я думал так, и думал, что это-то и составит другую сторону жизни характера героя, скрытую.

Если герой гладит березки и ласково говорит с ними, то он всегда делает это через думу, никогда бы он не подошел только приласкать березку. Как крестьянин, мужик, он — трезвого ума человек, просто и реально понимает мир вокруг, но его в эти дни очень влечет побыть одному, подумать. А думая, он поглаживает березку (он и правда их любит), ему при этом как-то спокойнее, он и поглаживает, и говорит всякие необязательные слова, но для того, чтобы — подумать. Есть особенность у людей, и по-разному мы думаем: лишь тогда хорошо и глубоко думают, когда что-то делают или говорят. Но говорят-то вовсе не про то, что можно объяснить какой-нибудь потребностью, потребность же тут — подумать. Но и к чему попало человек не подойдет, а подойдет, где ему привычно, понятно… Где как раз не надо ни на что другое отвлекаться мыслью, кроме как решить что-то главное, что теперь тревожит. Но оттого, что выбор этого „отвлекающего“ дела есть шаг бессознательный, „врожденный“, опять же ясен становится сам человек (это уж мне надо, автору) —


468

к чему подошел, что сделал невзначай, какие слова сказал, пока думал. Увидел березку: подошел, погладил, сказал, какая она красивая стоит — маленько один побыл, вдумался… Такая ж привычка, но привычка человека изначально доброго, чья душа не хочет войны с окружающим миром, а когда не так, то душа — скорбит. Но надо же и скорбь понять, и надо понять, как обрести покой.

Я и думал, что зритель поймет, что березки — это так, „к слову“, увидит же он, зритель, как важно решить Егору, куда теперь ступить, где прислонить голову, ведь это не просто, это мучительно. Может, оттого и березки-то, что с ними не так страшно. А страшно это — и это-то и дико — уверовать, что отныне, до конца дней, одна стезя — пахать да сеять, для Егора, быть может, страшней тюрьмы, потому что — непривычно.

Ну, с березками — так.

Теперь истерика после сцены с матерью — мелодрама? Тут не знаю, что и говорить. Разве мелодрама? А как же, неужели не кричат и не плачут даже сильные, когда только криком и можно что-то сделать, иначе сердце лопнет.

Как только принимаюсь работать — писать рассказ, снимать фильм,— тотчас передо мной являются две трудности: жизнь человека внешняя (поступок, слова, жесты) и жизнь души человека (потаенная дума его, боль, надежда); то и другое вполне конкретно, реально, но трудно все собрать вместе, обнаружить тут логику да еще и „прийти к выводу“. Я пока не сдаюсь, но изворачиваюсь. Меня больше интересует „история души“, и ради ее выявления я сознательно и много опускаю из внешней жизни того человека, чья душа меня волнует. Иногда применительно к моим работам читаю: „бытописатель“. Да что вы! У меня в рассказе порой непонятно: зимой это происходит или летом. Я не к тому, что я — кто-то другой, а не бытописатель (я, кстати, не знаю, кто я), но не бытописатель же, это же тоже надо, за ради правды дела, оставить в покое. И кстати, не думаю, что бытописатель — это ругательство. Где есть правда, там она и нужна. Но есть она и в душах наших, и там она порой недоступна.

Егор Прокудин, несомненно, человек сильный. Мне нравятся сильные люди, я в киноповести не без удовлетворения написал, что в минуту наивысшей боли он только стиснул зубы и проклинает себя, что не может — не умеет — заплакать: может, легче бы стало. Когда я стал день за днем разматывать жизнь этого человека, то понял, что в


469

литературной части рассказа о нем я сфальшивил, отбоярился общим представлением, но еще не показал всей правды его души. Я не думаю, что потом показал всю эту правду, но что ушел от штампа, которым обозначают сильного человека,— я думаю.

Как всякий одаренный человек, Егор самолюбив, все эти двадцать лет он не забывал матери, но явиться к ней вот так вот — стриженому, нищему — это выше его сил. Он все откладывал, что когда-нибудь, может быть, он явится, но только не так. Там, где он родился и рос, там тюрьма — последнее дело, позор и крайняя степень падения. Что угодно, только не тюрьма. И принести с собой, что он — из тюрьмы,— нет, только не это. А что же? Как же? Как-нибудь. „Завязать“, замести следы — и тогда явиться. Лучше обмануть, чем принести такой позор и горе. Ну а деньги? Неужели не мог ни разу послать матери, сам их разбрасывал… Не мог. Как раз особенность такого характера: ходить по краю. Но это же дико! Дико. Вся жизнь пошла дико, вбок, вся жизнь — загул. Маленькие справедливые нормы В. Баранова тут ни при чем. Вся драма жизни Прокудина, я думаю, в том и состоит, чmo он не хочет маленьких норм. Он, наголодавшись, настрадавшись в детстве, думал, что деньги — это и есть праздник души, но он же и понял, что это не так. А как — он не знает и так и не узнал. Но он требовал в жизни много — праздника, мира, покоя, за это кладут целые жизни. И это еще не все, но очень дорого, потому что обнаружить согласие свое с миром — это редкость, это или нормальная глупость, или большая мудрость. Мудрости Егору недостало, а глупцом он не хотел быть. И думаю, что когда он увидел мать, то в эту-то минуту понял: не найти ему в жизни этого праздника — покоя, никак теперь не замолить свой грех перед матерью — вечно будет убивать совесть… Скажу еще более странное: полагаю, что он своей смерти искал сам. У меня просто не хватило смелости сделать это недвусмысленно, я оставлял за собой право на нелепый случай, на злую мстительность отпетых людей. Я предугадывал недовольство таким финалом и обставлял его всякими возможностями как-нибудь это потом „объяснить“. Объяснять тут нечего: дальше — в силу собственных законов данной конкретной души — жизнь теряет смысл. Впредь надо быть смелее. Ниша художественная догадка тоже чего-нибудь стоит.


470

Говорю тут, а понимаю: это ведь, в сущности, третье осмысление жизни и характера Егора Прокудина, два было — в повести и в фильме. Теперь, по третьему кругу, я свободнее и смелее, но позиция моя крайне уязвима: я должен защищаться и объяснять. Я допускаю, что этого могло не быть, будь я недвусмысленней, точнее и глубже в фильме, например. Остается выразить сожаление, что так вышло. Но мне хочется возыметь мужество и сказать: я с волнением и внимательно следил за ходом мыслей тех, кто нашел фильм произведением искусства. Я должен перешагнуть через стыд и неловкость и сказать, что мне это крайне дорого и важно. Тогда это другая мера отсчета и весь отсчет — в другую сторону. Под конец, вовсе обнажаясь, скажу, что сам я редко испытываю желание много и подробно говорить о чем-то прочитанном теперь или увиденном — нет желания, и все, и потому вправе был ждать — и ждал — и к себе такого же отношения. И то, что разговор этот случился, и случился он доброжелательный, участливый,— я за это благодарен».

22 мая 1974 года в «Правде» появилась подготовленная Г. П. Кожуховой беседа с В. М. Шукшиным — «Самое дорогое открытие» — где, в частности, о «Калине красной» говорилось следующее: «Перед нами — человек умный, от природы добрый и даже, если хотите, талантливый. Когда в его юной жизни случилась первая серьезная трудность, он свернул с дороги, чтобы, пусть даже бессознательно, обойти эту трудность. Так начался путь компромисса с совестью, предательства — предательства матери, общества, самого себя. Жизнь искривилась, потекла по законам ложным, неестественным. Разве не самое интересное и не самое поучительное обнаружить, вскрыть законы, по которым строилась (и разрушалась) эта неудавшаяся жизнь? Вызывает недоумение, когда иные критики требуют показа в пьесе „благополучной“ жизни: не противоречит ли это самому слову — драма?.. В постижении сложности — и внутреннего мира человека, и его взаимодействия с окружающей действительностью — обретается опыт и разум человечества. Не случайно искусство во все века пристально рассматривало смятение души и — обязательно — поиски выхода из этих смятений, этих сомнений. В избранном нами случае только развернутая картина драмы одной жизни — с ее началом и концом — может потрясти, убедить. Вся судьба Егора погибла — в этом все дело, и неважно, умирает ли он физически.


471

Другой крах страшнее — нравственный, духовный. Необходимо было довести судьбу до конца. До самого конца.

И дело не в одном авторском намерении. K гибели вела вся логика и судьбы и характера. Если хотите, он сам неосознанно (а может, и осознанно) ищет смерти…

То же обстоятельство, что убивают его мстительные нелюди, а не что-нибудь другое, может быть, мой авторский просчет, ибо у смерти появляется и другой, поверхностный смысл. „Что же,— возмущенно спрашивают некоторые,— у таких людей нет другого выхода?!“ Как нет? Мы же сами видели непоказную доброжелательность многих славных людей, протянувших ему бескорыстную руку помощи. Это ведь он не сумел воспользоваться, застраховать себя от трагической случайности».

/ Л. Федосеева-Шукшина, В. Панюта /

Рассказы

В архиве В.М.Шукшина имеется более ста опубликованных рассказов.

Настоящее издание является наиболее полным. По нему читатель может составить представление как о целостном облике Шукшина-новеллиста (общепризнано, что именно рассказы обеспечили их автору видное место в русской прозе XX века), так и о движении его мастерства и миропонимания.

Все известные читателям рассказы В.М.Шукшина написаны в последние полтора десятилетия его жизни: с 1958 по 1974 год. Это не значит, что он не писал рассказов раньше. Но более ранние не стали фактом литературы. Среди шукшинских бумаг имеется так называемый «чемодан отказов»: с середины 50-х годов, будучи студентом ВГИКа, Шукшин, по совету своего учителя М.И.Ромма, рассылал рассказы «веером» по всем московским редакциям, ответы он складывал в чемоданчик, что в условиях общежитского быта и беспрестанных переездов было достаточно рациональным решением. Сохранившиеся таким образом отказы (а подписаны они весьма авторитетными для того времени литературными именами), несомненно, еще сослужат службу будущим биографам В.М.Шукшина.

Перелом наступил летом 1958 года: в журнале «Смена» №15 появился рассказ Шукшина «Двое на телеге». С тех пор


472

имя Шукшина-рассказчика не сходит со страниц печатных изданий.


1. Двое на телеге, (т. 3, стр. 365). Впервые — «Смена», 1958, № 15. В сборниках В.Шукшина не публиковался.


2. Светлые души, (т. 3, стр. 370). Впервые — «Октябрь», 1961, № 3. В дальнейших прижизненных изданиях не публиковался.


3. Степкипа любовь, (т. 3, стр. 375). Впервые — «Октябрь» 1961, № 3. В дискуссии о современном рассказе, организованной «Литературной Россией» в 1964 году, вокруг «Степкиной любви» разгорелся спор между критиками Г.Митиным и В.Кожиновым. Критик Г.Митин дал резко отрицательную оценку рассказу. В.Кожинов, напротив, убедительно доказал, что «в рассказе Шукшина… есть тот художественный смысл, который дает основание назвать »Степкину любовь« рассказом в подлинном смысле». Рассказ переиздавался в репертуарном сборнике «Знакомьтесь, Сибирь!» (М., 1965).


4. Правда, (т. 3, стр. 382). Впервые — «Октябрь», 1961, № 3 и параллельно в газете «Труд» за 26 марта 1961 года.


5. Племянник главбуха, (т. 3, стр. 388). Впервые — «Москва», 1962, № 4. В.Шукшиным не переиздавался. Мотивы рассказа вошли в киноповесть «Позови меня в даль светлую».


6. Сельские жители, (т. 3, стр. 395). Впервые — «Труд», 1962, 30 апреля под названием «Перед полетом». Затем в майском номере журнала «Октябрь» за 1962 год. Был включен В.Шукшиным в книгу «Беседы при ясной луне» (1974).

7. Демагоги, (т. 3, стр. 403). Впервые — «Молодая гвардия», 1962, № 3. При жизни писателя не переиздавался.


8. Коленчатые валы, (т. 3, стр. 409). Впервые — «Октябрь», 1962, № 5. Мотивы рассказа использованы В. Шукшиным в дипломной работе «Из Лебяжьего сообщают» (1960), а впоследствии в киноповести «Брат мой…» (1974).


9. Воскресная тоска, (т. 3, стр. 420). Впервые — «Комсомольская правда», 1962, 1 января под названием «Приглашение на два лица». В дальнейшие сборники не включался.


473

10. Артист Федор Грай, (т. 3, стр. 427). Впервые — «Москва», 1962, № 4 и параллельно в газете «Советская Россия», 30 апреля 1962 года. В дальнейшие сборники В. Шукшиным не включался.


11. Стенька Разин, (т. 3, стр. 432). Впервые — «Москва», 1962, № 4. В воспоминаниях О.Румянцевой есть такой эпизод: «Этот рассказ вызвал в редакции (журнала «Октябрь») наибольшие споры. Первая его половина была написана великолепно. Хорош был Васека — главный герой рассказа, так верно и крепко он схвачен, будто взят прямо из жизни. А вторая половина рассказа показалась нам слабее. Особенно не получился момент, когда Васека, вырезав из дерева Стеньку Разина, показывает свое творение учителю Захарычу… Здесь чувствовалась неестественность, надуманность.

Шукшин внимательно выслушал наши замечания, помолчал. Потом сказал:

— Его ведь предали, Степана-то. Свои предали… Заманили и схватили… А он верил им…

Сказал с горечью, с какой-то внутренней болью. Чувствовалось, что самый факт этот для него гораздо важнее того, что получилось в рассказе…»

Шукшин взял рассказ, но переделывать не стал, а передал его в журнал «Москва», где он и вышел в 1962 году. Мотивы рассказа использованы в новелле «Думы» в фильме «Странные люди» (1969).


12. Экзамен, (т. 3, стр. 439). Впервые — «Октябрь», 1962, № 1.


13. Леля Селезнева с факультета журналистики, (т. 3, стр. 445). Впервые — «Октябрь», 1962, № 5. При жизни В. Шукшина не переиздавался.


14. Ленька, (т. 3, стр. 455). Впервые — «Молодая гвардия», 1962, №3.


15. Классный водитель, (т. 3, стр. 462). Впервые — «Новый мир», 1963, № 2. При жизни В.Шукшина не переиздавался. Вместе с рассказом «Гринька Малюгин» лег в основу фильма «Живет такой парень» (1964).


16. Далекие зимние вечера, (т. 4, стр. 5). Впервые — «Сельские жители» (1963). В периодической печати не публиковался, при жизни В.Шукшина не переиздавался. Рассказ носит автобиографический характер. Позднее В. М.Шукшин


474

напишет целый цикл автобиографических рассказов «Из детских лет Ивана Попова»


17. Гринька Малюгин, (т. 4, стр. 14). Впервые — «Новый мир», 1963, № 2. В. Шукшиным не переиздавался.


18. Одни, (т. 4, стр. 25). Впервые — «Новый мир», 1963, № 2. При жизни В.Шукшина не переиздавался.


19. Игнаха приехал, (т. 4, стр. 32). Впервые — «Новый мир», 1963, № 2. Рассказ использован в фильме «Ваш сын и брат"(1965).


20. Солнце, старик и девушка, (т. 4, стр. 41). Впервые — «Сельские жители» (1963). В периодической печати не публиковался, при жизни В.Шукшина не переиздавался.


21. Критики, (т. 4, стр. 47). Впервые — «Искусство кино», 1964, № 2. Рассказ появился в журнале в то время, когда на его страницах обсуждалось качество телепередач. При жизни В.Шукшина не включался ни в один сборник.


22. И разыгрались же кони в поле, (т. 4, стр. 54). Впервые — «Литературная газета», 1964, 22 августа (с сокращениями), впоследствии в книгах «Библиотека современной молодежной прозы и поэзии» (М., 1967, т. 3), «Там, вдали…» (1968), «Земляки» (1970). Стихотворный эпиграф к рассказу написан В.Шукшиным.


23. Змеиный яд, (т. 4, стр. 62). Впервые — «Новый мир» 1964, № 11. Опубликован в сборнике «Там, вдали…» (1968).

Вошел в фильм «Ваш сын и брат» (1965), в составе которого послужил поводом для обвинений В.Шукшина в намеренном противопоставлении деревни городу.


24. Степка, (т. 4, стр. 71). Впервые — «Новый мир», 1964, № 11. Опубликован в сборнике «Там, вдали…» (1968), «Земляки» (1970). Вместе с рассказами «Игнаха приехал», «Змеиный яд» составил фильм «Ваш сын и брат» (1965), который вызвал бурную полемику в печати. В Шукшин остро реагировал на обвинения в адрес фильма, о чем, например, свидетельствуют его выступления и письма. Приведем отрывок из наброска статьи по этому поводу:

«Что я хотел?.. Вот сейчас начнется тягомотина: что я хотел сказать своим Степаном в рассказе и фильме Ничего не хотел. Я люблю его. Он, конечно, дурак, что не досидел три месяца и сбежал. Не сбежал снова воровать и грабить. Пришел открыто в свою деревню, чтобы вдох-


475

нуть запах родной земли, повидать отца с матерью. Я такого дурака люблю. Могуч и властен зов Родины, откликнулась русская душа на этот зов — и он пошел. Не надо бояться, что он «пырнет ножом» и, «кривя рот, поет блатные песенки…» Вот сказал не надо бояться. А как докажешь? Ведь сидел? Сидел. Но все равно бояться не надо. Я хотел показать это — что не надо бояться — в том, как он пришел, как встретился с отцом, как рад видеть родных, как хотел устроить им праздник, как сам пляшет, как уберег от того, чтоб тут не сломать этот праздник, и как больно ему, что все равно это не праздник вышел… Не сумел я, что ли? Это горько. И все-таки подмывает возразить. Да какой же он блатной, вы что?! Он с пятнадцати лет работает, и в колонии работал, и всю жизнь будет работать. А где это видно? А в том, как он… Нет, если не видно, то и не видно, черт с ней. Странно только, я думал, это видно…»


25. Лида приехала, (т. 4, стр. 82). Впервые — «Неделя», 1975, 30 дек. — 5 янв. Написан в начале 60-х годов. При жизни В.М.Шукшина не публиковался.


26. Космос, нервная система и шмат сала, (т. 4, стр. 86). Впервые — «Литературная Россия», 1966, 29 июля. Публиковался автором в сборниках «Там, вдали…» (1968), «Земляки» (1970). Мотивы рассказа вошли в киноповесть «Позови меня в даль светлую» (1972).


27. Нечаянный выстрел, (т. 4, стр. 95). Впервые — «Московский комсомолец», 1966, 27 июля. Публиковался автором в книгах «Там, вдали…» (1968), «Земляки» (1970).


28. Дождь на заре, (т. 4, стр. 103). Впервые — «Советская Киргизия», 1966, 23 октября, «Казахстанская правда», 1966, 25 декабря, «Сибирские огни», 1966, № 12. При жизни автора печатался в сборнике «Там, вдали…» (1968).


29. Ваня, ты как здесь?! (т. 4, стр. 108). Впервые — «Сибирские огни», 1966, № 12. Опубликован автором в книге «Там, вдали…» (1968).


30. Кукушкины слезки, (т. 4, стр. 115). Впервые — «Сибирские огни», 1966, № 12. Опубликован автором в книге «Там, вдали…» (1968).



476

31. Капроновая елочка, (т. 4, стр. 121). Впервые — «Сельская молодежь», 1966, № 12. При жизни В.Шукшина публиковался в сборнике «Там, вдали…» (1968).


32. Охота жить, (т. 4, стр. 133). Впервые — «Библиотека современной молодежной прозы и поэзии» (М., 1967, т. 3.) Позднее был опубликован в «Неделе» (1968, 3 — 9 июля) и включен в сборник «Там, вдали…» (1968).


33. Волки, (т. 4, стр. 152). Впервые — «Новый мир», 1967, № 1 и «Библиотека современной молодежной прозы и поэзии» (М., 1967, т. 3). При жизни В.Шукшина публиковался в сборниках «Там, вдали…» (1968), «Земляки» (1970), «Беседы при ясной луне» (1974).


34. Начальник, (т. 4, стр. 158). Впервые — «Новый мир», 1967, № 1. Публиковался только в книге «Там, вдали…» (1968).


35. Вянет, пропадает, (т. 4, стр. 164). Впервые — «Новый мир», 1967, № 1. Печатался В.Шукшиным в сборниках «Там, вдали…» (1968), «Земляки» (1970), «Беседы при ясной луне» (1974). Вошел в киноповесть «Позови меня в даль светлую» (1972).


36. Случай в ресторане, (т. 4, стр. 169). Впервые — «Москва», 1967, № 3. Публиковался автором в сборниках «Там, вдали…» (1968) и «Беседы при ясной луне» (1974).


37. Внутреннее содержание, (т. 4, стр. 177). Впервые — «Москва», 1967, № 3. Печатался автором в сборнике «Там, вдали…», (1968), «Беседы при ясной луне» (1974).


38. Два письма, (т. 4, стр. 185). Впервые — «Советская Россия», 1967, 17 мая. Публиковался в книге «Там, вдали…» (1968).


39. В профиль и анфас, (т. 4, стр. 190). Впервые — «Новый мир», 1967, № 9. При жизни В.Шукшина печатался в книгах «Там, вдали…» (1968), «Земляки» (1970).


40. Как помирал старик, (т. 4, стр. 199). Впервые — «Новый мир», 1967, № 9. Выходил при жизни автора в книгах «Там, вдали…» (1968), «Земляки» (1970), «Беседы при ясной луне» (1974).

Для творческой истории рассказов «В профиль и анфас» и «Как помирал старик» интересен факт «внезапной» переписки К.Федина и В.Шукшина. Приведем оба письма.


477

К.Федин — В.Шукшину:

«Уважаемый Василий Макарович… прочитал два ваших рассказа и после первого сразу схватил перо, чтобы написать вам — о чем? — только о том, как растроган, взволнован отличной вашей прозой художника! Думал — похвалою рассказа «В профиль и анфас» ограничусь, но, складывая листы, остановился на рассказе «Как помирал старик» и тоже прочитал, и тоже растрогался.

Знаю, вы поймете меня: в рассказах нет и тени сентиментальности, да и я никогда не страдал этой болезнью. А трогает, будит чувство разительная верность вашей речи, воспринятой от героев и словом писателя героям возвращенной…

Я и прежде не один раз дивился вашему острейшему уменью изображать лица средствами диалога. В мастерстве этом вы, кажется, совершенствуетесь все больше…

Будьте здоровы и — счастливо идти вам по нелегкой дороге сочинителя, да будет она для вас и долгой, и славной. Константин Федин. Сентябрь 25-го 1967 г.».

В.Шукшин — К.Федину:

«Дорогой Константин Александрович!

Знаю, вы за свою славную, наверно, не всегда легкую, жизнь ободрили не одного, не двух. Но вот это ваше бесконечно доброе — через Москву — прикосновение к чужой судьбе будет самым живительным (приму на себя смелость и обязательство — обещать).

Получив ваше письмо, глянул, по обыкновению, на обратный адрес и… вздрогнул «От К.Федина». Долго — с полчаса — ходил, боялся вскрыть конверт. Там лежал какой-то мне приговор. Вскрыл, стал читать… Захотелось скорей проскочить письмо, и потом помучиться, помычать и сесть и писать совсем иначе — хорошо и крепко. А потом перечитывал письмо, немножко болело, но, крепло то же желание: писать лучше. «Бог с ним, думаю, но отныне нигде не совру, ни одно слово не выскочит просто так».

У вас добрая, теплая, наработавшаяся рука…

Спасибо.

30 сент.Вас.Шукшин».


41. Думы, (т. 4, стр. 203). Впервые — «Новый мир», 1967, № 9. Печатался В.Шукшиным в книгах «Там, вдали…» (1968), «Земляки» (1970). Вошел в фильм «Странные люди» (1969).


478


42. Даешь сердце! (т. 4, стр. 208). Впервые — «Земляки» (1970). Рассказ был написан в 1967 году, но в периодической печати не публиковался. Позднее В. Шукшин с небольшими изменениями включил его в сборник «Характеры» (1973).


43. В воскресенье мать-старушка (т. 4, стр. 213) Впервые — «Земляки» (1970). Рассказ был написан в 1967 году, но в периодической печати не публиковался. Позднее В.Шукшин включил его в сборник «Беседы при ясной луне» (1974). В воспоминаниях писателя Ю.Скопа приводится эпизод из творческой истории рассказа:

«Мне вспомнилось, как однажды я тоже вот так вот приехал к нему в Свиблово и долго давил на кнопку звонка: не открывали… Потом я увидел на пороге Макарыча и — не узнал его. Обметанный ночной щетиной, он стоял в накинутом на плечи меховом кожушке и смотрел на меня отстраненными, как бы не видящими, глазами.

— Здорово, — сказал я.

Он чуть-чуть сощурился привычным своим презрительным сощуром.

— Ты чего, не узнаешь? Это я…

А-а, заходи…

Мы прошли в комнатку его, рабочую, я сразу понял, что он только что от стола. Закурили. Макарыч собрал стопку исписанной бумаги, подровнял и заговорил слегка сердито и немного расстроенно:

— Понимаешь, сидел всю ночь… Рассказ делал. Про мужика одного нашего с Катуни… Он слепарь от рождения. А в войну ходил по деревне песни пел… Разные. Людям тогда такие песни тоже нужны были… про раненых, про любовь солдатскую. Ну, и кормился этим. И понял — дорог он землякам. Артист вроде… Да. После годы прошли, чуть-чуть постерлась война в памяти — двадцать лет прошло… Ну и прибыла в деревню экспедиция… диалектологическая… Так они, что ли, называются? Фольклор записывать, песенки… Мужики и направили на слепаря моего этих приезжих. Те послушали — неинтересно… Вежливость проявили — мол, да, эпоха… И слепец понял все. Что устарел он. Не нужен теперь. Понимаешь? Писал всю ночь, и плакал, и смеялся вместе с той деревней…»


44. «Раскас», (т. 4, стр. 218). Впервые — «Новый мир», 1967, № 9. При жизни автора печатался в сборниках «Там, вдали…» (1968), «Земляки» (1970), «Беседы при ясной луне» (1974).


479

45. Чудик, (т. 4, стр. 223). Впервые — «Новый мир», 1967, № 9. По воспоминаниям и неоконченной статье «Только это не будет экономическая статья» известно, что эпизоды в магазине и в самолете произошли в действительности поначалу с самим В.Шукшиным. Публиковался автором в книгах «Там, вдали…» (1968), «Земляки» (1970), «Беседы при ясной луне» (1974). Вошел в фильм «Странные люди» (1969) в новелле «Братка».


46. Горе, (т. 4, стр. 231). Впервые — «Москва», 1967, № 3. Включен автором в сборники «Там, вдали…» (1968), «Беседы при ясной луне» (1974).


47. Миль пардон, мадам! (т. 4, стр. 235). Впервые — «Новый мир», 1968, № 11. Был напечатан автором в книгах «Земляки» (1970), «Беседы при ясной луне» (1974). В фильме «Странные люди» (1969) новелла называется «Роковой выстрел».


48. Земляки, (т. 4, стр. 242). Впервые — «Сельская молодежь», 1968, №5 (под названием «Здешний»). Публиковался автором в книге «Земляки» (1970).


49. Из детских лет Ивана Попова, (т. 4, стр. 251). Впервые — «Новый мир», 1968, № 11 (под названием «Из детства Ивана Попова»). Был опубликован при жизни автора в сборнике «Земляки» (1970) с некоторыми сокращениями.

Существует набросок В.Шукшина к документальному фильму о Бийске, интересный для творческой истории данного цикла.

«Нелегко сразу сказать, какую роль сыграл он в моей жизни, этот городок.

Десятилетним мальчиком приехал я сюда с родителями… Он напугал меня. Очень уж много людей! И все куда-то спешат. И никто друг друга не знает. У нас в селе все друг друга знали. Это был большой новый мир.

С легким ужасом прошел я в первый раз по скрипучему, качающемуся наплавному мосту… Это было первое чудо, какое я видел. Понемногу я стал открывать еще другие чудеса. Например, пожарку. Каланча вконец заворожила меня. Я поклялся, что стану пожарным. Потом мне захотелось быть матросом на пароходе «Анатолий», еще — шофером — чтоб заехать на мост, а он бы так и осел под машиной…

А когда побывал на базаре, то окончательно решил стать жуликом — мне казалось, что в таком скопище


480

людей и при таком обилии всякого добра… гораздо легче своровать арбуз, чем у нас в селе, у тетки Семенихи из огорода. (Уголовного кодекса я тогда не знал.) Потом все-таки пожарный одолевал — очень нравилась каска.

Потом началась война, и мы уехали опять в село. Отец ушел на фронт.

Лет через пять я снова попал в этот город — как студент автомобильного техникума. Я был взрослее и немного смелее. Но и тогда он пугал меня. Слишком много надо было понимать заново. Слишком далеко раздвигался горизонт, и жизнь оказывалась — большая, сложная».


50. Материнское сердце, (т. 4, стр. 273). Впервые — «Новый мир», 1969, № 10. Опубликован В.Шукшиным в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


51. Суд, (т. 4, стр. 286), Впервые — «Новый мир», 1969, № 10. Опубликован автором в сборнике «Земляки» (1970).


52. Хахаль, (т. 4, стр. 292). Впервые — «Новый мир», 1969, № 10. Включен В.Шукшиным в книгу «Беседы при ясной луне» (1974). История похорон, рассказанная героем,- это воспоминание о смерти зятя А.Зиновьева, которого В.Шукшин очень любил.


53. Непротивленец Макар Жеребцов, (т. 4, стр. 301). Впервые — «Новый мир» , 1969, № 10, под названием «Макар Жеребцов». Включен В.Шукшиным в сборники «Земляки» (1970), «Характеры» (1973).


54. Свояк Сергей Сергеевич, (т. 4, стр. 307). Впервые — «Новый мир», 1969, № 10. Опубликован автором в книге «Характеры» (1973).


55. Микроскоп, (т. 4, стр. 314). Впервые — «Сельская молодежь», 1969, № 11. Включен автором в сборник «Земляки» (1970).


56. Операция Ефима Пьяных, (т. 4, стр. 322). Впервые — «Земляки» (1970). Рассказ в периодической печати не публиковался и в другие сборники не включался.


57. Бессовестные, (т. 4, стр. 327). Впервые — «Новый мир», 1970, № 7, под названием «Сватовство», затем был включен автором в книгу «Характеры» (1973). В документальном наброске «Вот моя деревня» есть сцена на кладбище, вошедшая в рассказ, и история о том, как поженились деревенские старик и старушка: «Когда шел сговор, старуха-


481

невеста сказала так: «Я так скажу, Маня (сватала их моя мать, Мария Сергеевна): если приставать по ночам не будет, пойду» . Пошла — старик дал слово».


58. Шире шаг, маэстро! (т. 4, стр. 337). Впервые — «Новый мир», 1970, № 7, под названием «Шире шаг…», затем включен автором в сборники «Характеры» (1973), «Беседы при ясной луне» (1974).


59. Срезал, (т. 4,стр. 348). Впервые — «Новый мир», 1970, N 7. Автором включался в книги «Характеры» (1973), «Беседы при ясной луне» (1974).


60. Митька Ермаков, (т. 4, стр. 355). Впервые — «Новый мир», 1970, № 7. В сборники, подготовленные Шукшиным, не включался. Впоследствии публиковался под названием «Сильные идут дальше».


61. Крепкий мужик, (т. 4, стр. 361). Впервые — «Новый мир», 1970, № 7. Печатался Шукшиным в книгах «Характеры» (1973), «Беседы при ясной луне» (1974).


62. Крыша над головой, (т. 4, стр. 367). Впервые — «Новый мир», 1970, № 7. Опубликован автором в книге «Характеры» (1973).


63. Сураз, (т. 4, стр. 375). Впервые — «Земляки» (1970). В новой редакции опубликован в книге «Характеры» (1973).


64. Залетный, (т. 4, стр. 394). Впервые — «Земляки» (1970), затем был включен автором в книгу «Беседы при ясной луне» (1974).


65. Чередниченко и цирк, (т. 4, стр. 401). Впервые — «Литературная газета», 1970, 15 июля. В прижизненные издания В.Шукшина не включался.


66. Петя, (т. 4, стр. 410). Впервые — «Литературная Россия», 1970, 16 октября. Печатался В.Шукшиным в книге «Характеры» (1973).


67. Сапожки, (т. 4, стр. 415). Впервые — «Литературная Россия», 1970, 16 октября. Публиковался автором в книге «Характеры» (1973).


68. Мастер, (т. 4, стр. 422). Впервые — «Литературный Киргизстан», 1971, № 4, затем в «Сибирских огнях» (1971, № 12). Включен автором в сборники «Характеры» (1973), «Беседы при ясной луне» (1974).


482

69. Верую! (т. 4, стр. 432). Впервые — «Звезда», 1971, № 9. Печатался автором в книгах «Характеры» (1973), «Беседы при ясной луне» (1974).


70. Лёся, (т. 4, стр. 441). Впервые — «Звезда», 1971, № 9. В прижизненные издания В.Шукшина не включался.


71. Дебил, (т. 4, стр. 444). Впервые — «Звезда», 1971, № 9. Автором публиковался в книге «Характеры» (1973).


72. Билетик на второй сеанс, (т. 4, стр. 449). Впервые — «Звезда», 1971, № 9. При жизни автора публиковался в книгах «Характеры» (1973), «Беседы при ясной луне» (1974).


73. Дядя Ермолай, (т. 4, стр. 456). Впервые — «Советская Молдавия», 1971, 14 августа, в том же году в газетах «Советская Литва» (21 августа), «Советская Киргизия», «Советская Эстония» (22 августа), «Туркменская искра» (9 сентября), «Алтайская правда» (26 августа) и в журнале «Наш современник» (1971, № 9). Включен автором в книгу «Характеры» (1973).


74. Хозяин бани и огорода, (т. 4, стр. 460). Впервые — «Наш современник», 1971, № 9. В прижизненные издания не включался.


75. Хмырь, (т. 4, стр. 465). Впервые — «Советская Россия», 1971, 16 июня, под названием «На курорте», а также в журнале «Наш современник», 1971, № 9. В прижизненных изданиях не печатался.


76. Ноль-ноль целых, (т. 4, стр. 469). Впервые — «Наш современник, 1971, № 9. Печатался В.Шукшиным в книгах «Характеры» (1973), «Беседы при ясной луне» (1974).


77. Письмо, (т. 4, стр. 473). Впервые — «Наш современник», 1971, № 9. Публиковался автором в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


78. Жена мужа в Париж провожала, (т. 5, стр. 5). Впервые — «Наш современник», 1971, № 9. При жизни В. Шукшина в сборниках не издавался.


79. Ораторский прием, (т. 5, стр. 11). Впервые — «Наш современник», 1971, № 9. Автором включался в сборник «Беседы при ясной луне» (1974).


483

80. Обида, (т. 5, стр. 18). Впервые — «Литературная Россия», 1971, 12 февраля. Затем публиковался во всех прижизненных изданиях В.Шукшина.


81. Мой зять украл машину дров! (т. 5, стр. 25). Впервые — «Сибирские огни», 1971, № 12. Включен автором в книгу «Характеры» (1973).


82. Пост скриптум, (т. 5, стр. 37). Впервые — «Север», 1972, № 3. Печатался автором в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


83. Генерал Малафейкин, (т. 5, стр. 40). Впервые — «Север», 1972, № 3. В прижизненных изданиях не публиковался.


84. Беседы при ясной луне, (т. 5, стр. 48). Впервые — «Наш современник», 1972, № 10. Печатался автором в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


85. Беспалый, (т. 5, стр. 57). Впервые — «Наш современник», 1972, № 10. При жизни автора публиковался в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


86. Танцующий Шива,(т. 5, стр. 66). Впервые — «Север», 1972, № 3. Автором опубликован в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


87. Мнение, (т. 5, стр. 73). Впервые — «Наш современник», 1972, № 10. При жизни автора в сборниках не печатался.


88. Страдания молодого Ваганова, (т. 5, стр. 78). Впервые — «Наш современник», 1972, N 10. Публиковался В.Шукшиным в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


89. Наказ, (т. 5, стр. 91). Впервые — «Звезда», 1972, № 12. Печатался автором в сборнике «Беседы при ясной луне» (1974).


90. Медик Володя, (т. 5, стр. 100). Впервые — «Звезда», 1972, № 12. Издавался В. Шукшиным в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


91. Как зайка летал на воздушных шариках, (т. 5, стр. 106). Впервые — «Литературная Россия», 1972, 27 октября. Включен автором в книгу «Беседы при ясной луне» (1974). Сестра Шукшина, Наталья Макаровна, вспоминает: «…Если, не дай бог, какой из девочек приедут укол ставить


484

— на лестницу выскакивал. Видеть не мог, как ребенка колют.

Вы читали его рассказ «Как зайка летал на воздушных шариках»? Это он из своей жизни случай описал. Маша как-то заболела, попросила его рассказать сказку про зайку, а он эту сказку забыл. И побежал звонить другу, чтобы тот срочно садился в самолет и вылетал — сказку Машеньке рассказывать».


92. Три грации, (т. 5, стр. 119). Впервые — «Литературная Россия», 1973, 28 декабря. В подготовленных автором сборниках не публиковался.


93. Забуксовал, (т. 5, стр. 126). Впервые — «Характеры» (1973). Мотивы рассказа использованы в фильме «Позови меня в даль светлую».


94. Ванька Тепляшин, (т. 5, стр. 130). Впервые — «Звезда», 1973, № 2. При жизни В.Шукшина опубликован в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


95. Гена Пройдисвет, (т. 5, стр. 136). Впервые — «Звезда», 1973, № 2. При жизни автора в сборники не включался.


96. Версия, (т. 5, стр. 149). Впервые — «Звезда», 1973, № 2. Публиковался В. Шукшиным в сборнике «Беседы при ясной луне» (1974).


97. Алеша Бесконвойный, (т. 5, стр. 156). Впервые — «Литературная Россия», 1973, 19 января. Опубликован автором в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


98. Упорный, (т. 5, стр. 169). Впервые — «Литературная Россия», 1973, 2 марта. Опубликован автором в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


99. Владимир Семеныч из мягкой секции, (т. 5, стр. 183). Впервые — «Литературная Россия», 1973, 30 марта. В прижизненные издания не включался.


100. Пьедестал, (т. 5, стр. 199). Впервые — «Сельская молодежь», 1973, № 5. При жизни В.Шукшина в сборники не включался.


101. Осенью, (т. 5, стр. 208). Впервые — «Аврора», 1973, № 7. Включен В.Шукшиным в книгу «Беседы при ясной луне» (1974).


485

102. Выбираю деревню на жительство, (т. 5, стр. 216). Впервые — «Неделя», 1973, № 19. Публиковался автором в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


103. Штрихи к портрету, (т. 5, стр. 224). Впервые — «Наш современник», 1973, № 9. При жизни автора в сборники не включался.


104. Мечты, (т. 5, стр. 250). Впервые — «Сибирские огни», 1973, № 11. В подготовленные В.Шукшиным сборники не входил.


105. Петька Краснов рассказывает… (т. 5, стр. 253). Впервые — «Сибирские огни», 1973, №11. При жизни автора в сборники не включался.


106. Как мужик переплавлял через реку волка, козу и капусту, (т. 5, стр. 258). Впервые — «Сибирские огни», 1973, № 11. В.Шукшиным в сборниках не публиковался.


107. Сны матери, (т. 5, стр. 262). Впервые — «Сибирские огни», 1973, № 11. При жизни автора в сборниках не печатался. В литературном сценарии «Вот моя деревня» В.Шукшин говорит о своей матери: «Я у нее учился писать рассказы».


108. Боря, (т. 5, стр. 266). Впервые — «Сибирские огни», 1973, № 11. Автором в сборниках не печатался.


109. На кладбище, (т. 5, стр. 270). Впервые — «Сибирские огни», 1973, № 11. Опубликован В.Шукшиным в книге «Беседы при ясной луне» (1974).


110. Психопат, (т. 5, стр. 274). Впервые — «Литературная Россия», 1973, 28 декабря. В прижизненных изданиях не публиковался.


111. Как Андрей Иванович Куринков, ювелир, получил 15 суток, (т. 5, стр. 282). Впервые — «Литературная Россия», 1974, 22 марта. В сборники, подготовленные В.Шукшиным, не включался.


112. Ночью в бойлерной, (т. 5, стр. 288). Впервые — «Литературная Россия», 1974, 22 марта. В сборники, подготовленные В.Шукшиным, не включался.


113. Вечно недовольный Яковлев, (т. 5, стр. 299). Впервые — «Неделя», 1974, № 12. При жизни автора в сборниках не публиковался.


486

114. Рыжий, (т. 5, стр. 305). Впервые — «Аврора», 1974, № 7. При жизни автора в сборниках не издавался.


115. Кляуза, (т. 5, стр. 308). Впервые — «Аврора», 1974, № 8, затем перепечатан «Литературной газетой» 1974, 4 сентября с подзаголовком «Опыт документального рассказа». При жизни автора в сборниках не публиковался.


116. Други игрищ и забав, (т. 5, стр. 315). Впервые — «Литературная Россия», 1974, 23 августа, затем «Наш современник», 1974, № 9. В.Шукшиным в сборники не включался.


117. Мужик Дерябин, (т. 5, стр. 329). Впервые — «Наш современник», 1974, № 9. В прижизненных изданиях не печатался.


118. Привет Сивому! (т. 5, стр. 332). Впервые — «Наш современник», 1974, № 9. В прижизненных изданиях не публиковался.


119. Приезжий, (т. 5, стр. 339). Впервые — «Аврора», 1975, № 6. В подготовленных В.Шукшиным сборниках не публиковался.


120. Чужие, (т. 5, стр. 351). Впервые — «Наш современник», 1974, № 9. При жизни автора в сборниках не издавался.


121. Жил человек, (т. 5, стр. 359). Впервые — «Наш современник», 1974, №9. При жизни В.Шукшина в сборниках не публиковался. Цикл «внезапных» рассказов «Други игрищ и забав», «Мужик Дерябин», «Привет Сивому!», «Чужие», «Жил человек…» стал последней, предсмертной публикацией В.М.Шукшина.

/ Л.Аннинский, Л. Федосеева-Шукшина, В.Панюта. /

Публицистика

Публицистические выступления В.М.Шукшина сравнительно поздно стали объектом внимания исследователей. Впервые эти тексты были собраны авторами настоящего комментария и изданы через шесть лет после смерти Шукшина в книге «Нравственность есть Правда» (издательство «Советская Россия», М., 1980); дополненное издание этой


487

книги вышло год спустя (В. Шукшин. Вопросы самому себе. Издательство «Молодая гвардия», М., 1981). Читательские и критические отклики на два эти выпуска показали, что публицистика В.М.Шукшина — живая и важная часть его творческого наследия и что суждения его сохраняют жгучую актуальность. Сегодня общепризнано, что В.М.Шукшин — одно из ярчайших имен не только в истории русской прозы, но и в истории русской мысли 60-70-х годов, хотя под привычные мерки его публицистика не подходит.

Суждения В.Шукшина полны открытых и осознанных противоречий, и оттого может показаться, что в статьях его нет того главного, что мы привычно ждем от публицистики: системности. На самом деле это не так, но сам Шукшин, пожалуй, легко согласился бы с такой оценкой — и по его всегдашней склонности сосредоточиваться на собственных слабостях, и потому, что его публицистика внешними признаками действительно напоминает мозаику: это либо статьи, написанные по заказам редакций (а значит, и каждый раз по-новому, извне продиктованному поводу), либо беседы, когда вопросы интервьюеров тоже попадают к тебе извне. Высказывания Шукшина исходят не из системы внешнего изучения того или иного вопроса, а из живой ситуации: обсуждается фильм, попалась книжка, пришел корреспондент, прислали письмо или записку… Поэтому статьи Василия Шукшина не содержат легких ответов на вопросы, которые ставит современный человек самому себе. Рецептов тут нет. Юноше, обдумывающему житье, не найти в этих статьях ни назиданий, ни нравоучений, ни прописной морали. В публицистическом наследии Шукшина содержится куда более важный и ценный материал: опыт жизни, прожитой трудно и осмысленной с предельной искренностью. Шукшин — это прежде всего обнаженность боли. Он сказал: «Каждый настоящий писатель, конечно же, психолог, но сам больной». Он не «осмыслял» проблемы — он перебаливал ими.


1. Как я понимаю рассказ, (т. 5, стр. 365). Написано в 1964 году для еженедельника «Литературная Россия» и опубликовано там 20 ноября 1964 года.


2. Вопросы самому себе, (т. 5, стр. 368). Написано в 1966 году для журнала «Сельская молодежь», где и опубликовано в № 11 за 1966 год. Перепечатано в газете «Советская культура» 15 ноября 1966 года.


488

Там (в деревне. — Ред.) нет мещанства. Это утверждение, вызвавшее в свое время полемику и, безусловно, дискуссионное, характерно для темперамента В.М.Шукшина, втянутого в 1966–1967 годах в критические споры о деревенском и городском героях. Отдавая себе отчет в том, что от «мещанства» как бездуховности ни место жительства, ни профессия не страхуют, Шукшин тем не менее склонен в тот период к полемически крайним формулировкам, которые он постоянно смягчает оговорками («Я нарочно упрощаю» и т.д.).

Зритель тоже хочет сам. В первоначальном варианте статьи это рассуждение о положительном герое было значительно обширнее: «Герой. Герой — это, по-моему, сам художник, его произведение. Бывали в российской жизни самые разные условия для творчества: выгодные, не очень; а бывали на редкость плохие. Но даже при совсем уж «выгодных» обстоятельствах, когда кажется — героями хоть пруд пруди, хватай первого попавшегося и тащи в роман или фильм, только бы они не стеснялись и про свое геройство не молчали — и даже тогда почему-то появлялись плохие книги, фильмы, произведения живописи. И сколько! У одного автора самый расхороший герой, «наблюденный», «увиденный», «подсмотренный» в жизни, начинает вдруг так кривляться, такие шутки начинает выделывать, что хоть святых выноси — смешит, дьявол; у другого — тоже «выхваченный» из жизни — ходит в фильме, как кол проглотил, ходит и учит жить; у третьего — как андаксина наглотался: любит, поет, бегает в березовой роще. В общем — «солнцем полна голова». У четвертого — хоть и в ухо даст, но это ничего, он о-б-я-з-а-н  дать в ухо.

Есть герои отрицательные, но тех сразу по походке видно, не о них речь.

Критики сами требуют и подучивают зрителя требовать от художников кино положительного героя типа «X»… Много образцов предлагается. И пишут и жалуются — не с кого брать пример.

Жалуемся, что иногда плохие фильмы, фильмы-уродцы находят себе массового зрителя. Что делать? Делать фильмы с глубокой мыслью, идейные…»

(Архив В.М.  Шукшина.)

3. Монолог на лестнице, (т. 5, стр. 377). Написано в 1967 году для сборника статей «Культура чувств». (М., «Искусство». 1968).


489

«Однажды случился у меня неприятный разговор с молодыми учеными». Речь идет об обсуждении фильма В.Шукшина «Ваш сын и брат» среди научных работников в Обнинске весной 1966 года. Обостренная реакция В.М.  Шукшина на крайние мнения, высказывавшиеся в связи с этим фильмом, видна также из выступления В.М.Шукшина на обсуждении фильма в Союзе кинематографистов СССР 8 апреля 1966 года (неправленая стенограмма): «Тут умнее говорили, чем я могу сказать… О противопоставлении города деревне. И вопрос об интеллигенции. Начнем с того, что я всем обязан интеллигенции, да и нет оснований почему-то видеть в интеллигенции какое-то нехорошее начало нашей современной жизни, к которому надо внимательно присмотреться… Я люблю деревню, но считаю, что можно уйти из деревни. И Ломоносов ушел из деревни, и русский народ от этого не потерял, но вопрос: куда прийти? Человека тут же вбирает та подавляющая масса недоделанных «интеллигентов», которая имеется в городе. Это первое, что его хватает, — по себе знаю. Городские жители начинают по образу и подобию своему приготовлять человека, а потом начинают немножко глумиться, что такой фанфарон и дурак вырос… Статей Л.Крячко и В.Орлова я не понимаю (авторы статей обвиняли авторов фильма «Ваш сын и брат» в апологии «дикой, злой «самобытности». — «Литературная газета», 1966, 10 марта. — Ред.) Меня начинает мутить от злости, и ничего сделать я не могу. Выходит, что они более высокие, чем… те люди, которые работали над картиной, понимая до конца ее замысел. Ведь никто вслепую не работал. Все понимали, что речь идет о хороших людях… Критики говорят, что тут погоня за самобытностью. За какой самобытностью? Конечно, у деревенского человека есть какая-то робость, растерянность перед такой командой, какая наваливается на него. У этого парня ранено сердце (речь идет о герое фильма.- Ред.), когда он получил известие, что мать больна, а он встречает такое равнодушие. А кто они, эти продавцы?.. Они ведь тоже деревенские люди. Они тоже приехали сюда. Тут страшно то, что они научились выполнять самую примитивную работу и возгордились этим, начали презирать то, что оставили там… Если бы так начали думать деревенские — разве это к лицу? Важнее всего, наверное, тот конкретный человек, который нам на сегодняшний отрезок времени интересен. А городской он или сельский — нет этого вопроса. И никогда по-настоящему, наверное, в


490

русском реалистическом искусстве не было такого… не отыскивали здесь знак вражды или признак недовольства друг другом».

(Архив В.М.Шукшина)


4. Средства литературы и средства кино, (т. 5, стр. 391). Написано в 1967 году. При жизни не печаталось. Опубликовано в журнале «Искусство кино», (1979, № 7) к 50-летию В.М.Шукшина. Печатается по рукописи.

«Есть у меня друг, писатель, великолепный писатель. Он задумал сценарий кинокомедии». Имеется в виду киноповесть Василия Белова «Целуются зори».

«…Рассказы, по которым я поставил оба фильма,- лучше. Никто, кроме меня, так не думает. (Разве только критик Генрих Митин)». Речь идет о фильмах «Живет такой парень» и «Странные люди». Г. Митин писал: «Шукшин, используя материал, хорошо ему знакомый, свободно и как бы играючи создает свою особенную, «шукшинскую жизнь». Особенно это удается ему в рассказах, хуже — в кинофильмах». (Г. Митин. С чем пришел Шукшин. — «Московский комсомолец», 1967, 13 сентября.)


5. «Нравственность есть Правда», (т. 5, стр. 401). Написано в 1968 году для сборника статей «Искусство нравственное и безнравственное» (М., «Искусство», 1969), где и опубликовано впервые.

«Название сценария было под стать содержанию: «Враг мой…» Так пошел бы шагать по экранам еще один недоносок». Сценарий «Брат мой…» опубликован в журнале «Искусство кино» (1974, № 7). По этому сценарию режиссер В. Виноградов в том же году поставил одноименный фильм.


6. Вот моя деревня… (т. 5, стр. 413). Написано в январе 1970 года. Озаглавлено составителем по первой строке текста. На титульном листе рукописи два подзаголовка: «Документальная поэма. Литературный сценарий». При жизни не публиковалось. Впервые напечатано в «Комсомольской правде» 17 июня 1979 года.


7. О творчестве Василия Белова, (т. 5, стр. 417). Написано в 1970 году в качестве предисловия к одной из книг Василия Белова. При жизни В.М.  Шукшина не публиковалось. Впервые напечатано в книге: Василий Шукшин. Нравственность есть Правда. М., «Советская Россия», 1979.


491

8. Он учил работать, (т. 5, стр. 419). Написано в 1972 году как отклик на смерть Михаила Ромма. Впервые опубликовано в журнале «Искусство кино», (1972, № 2).


9. Завидую тебе, (т. 5, стр. 420). Написано в 1973 году для газеты «Пионерская правда», опубликовано в газете с незначительными сокращениями 6 марта 1973 года.


10. Книги выстраивают целые судьбы, (т. 5, стр. 422). Написано весной 1973 года. Впервые опубликовано в «Комсомольской правде» 27 апреля 1973 года под заголовком «Судьбу выстраивает книга…» в виде беседы В.М.Шукшина с корреспондентом газеты Ю.Смелковым. Предварительно Ю.Смелков прислал вопросы, на которые В.М.Шукшин подготовил ответы, частично использованные в беседе. Полностью впервые опубликовано в книге В.Шукшина «Нравственность есть Правда». Озаглавлено составителем по одной из строчек текста.


11. Слово о «малой родине», (т. 5, стр. 424). Написано в 1973 году для «сибирского» номера журнала «Смена», где и опубликовано впервые с сокращениями (1974, № 2), полностью — в «Литературном обозрении» (1975, № 12).

/ Л. Аннинский, Л. Федосеева-Шукшина /

На главную страницу
Хроника жизни и творчества | Собрание сочинений | Работы в кино | Pro et Contra | Фотоархив | Об этом сайте | Анонсы